Яробор закрыл глаза и стал мир колдовским взором осматривать. Людские души стали сиянием, которое и сквозь стены узреть можно. Они ворвались в чутьё лесного бога подобно, и снова думалось ему, что люди всегда те же.
Вон, баба с торговкой бранится в лавке мясной. Не угодила одна другой свежестью, да отступать ни одна не желает. Эти завсегда дерутся до хрипу, готовые космы друг другу повыдергать.
Вон, молодка дитё грудью кормит, вся усталая с недосыпу. У дитяти зубы режутся, орёт оно, мать мучает.
Вон дети с собакою резвятся, все чумазые, но счастливые. И пусть у всех зеркальца колдовские, дети есть дети.
А вон мужик бабу тискает, да тайком, дабы жена не узнала. Прямо как кузнец Тимоха с соседкой на сеновале, что было пять сотен лет тому назад. Ох и напужал он тогда их, явившись ночью в лике чёрного волка. Глаза блестят, с клыков слюна капает. Они тогда полдеревни нагишом бежали с криками: «Бешеный, бешеный!»
Усмехнулся Яробор думам своим, а потом вздохнул. Люди всегда те же.
Наконец, узрел Яробор что хотел. По улице шла молодуха, ликом и телом похожая на ручейницу. Не ху́хря-нечо́са, но и не спесивица. Конечно, можно было бы и сарафанчик, но дабы приучить свою непоседу к новому бытию, в непотребство одеть надо.
Яробор перевёл взгляд на Лугошу и прикоснулся своей силой, и на той стала одёжка меняться, но девчонка была так увлечена созерцанием чудес, что даже не заметила. А тем временем сарафан из мятого некрашеного льна совсем укоротился, став ниспадавшей до ягодиц рубахой, подобной зрелкам малины по цвету. Из-под той синие портки хлопковые показались, до середины бедра длиной. Портки надобны были, чтоб из-под рубахи срам не мелькал, не стыдил девку. На ноги вместо лаптей – как вишней крашеные обутки с белой бечёвкой. Белые короткие обмотки-ону́чи без бечёвок-обо́р торчали из обуток, чуть прикрывая лодыжки.
Младшая из мор, та, которая Искорка, даже подняла брови от удивления.
– Прикид клёвый, – начала она, – Кроссовки полюбас ловчее, чем допотопные лапти с обмотками. Футболка так се, а шорты отпадные. Впритык по её заднице.
Яробор покачал головой, не одобряя искривления речи родной, но ничего не поделаешь, придётся самому учиться, дабы разуметь, а то порой без толмача, что иные языки толковать может, не обойдёшься. Все по-другому молвят, а старые слова забыли да исковеркали.
Тем временем карета остановилась.
Яробор поглядел в не прикрытое ставнями и занавесом окошко. Люду разного столпилось множество, все куда-то вверх смотрели да перстами тыкали. Опять же, не обошлось без зеркал этих странных, что все повытаскивали и пред собой выставили. Тут же были и огромные самоходные возы-бочки алые, с цифирями нуль да один. Синие кареты со стражей. И все с фонарями блескучими разного цвета, словно ярмарка какая. Мужики лестницу возводили.
Из кареты выскочил возница, у которого был неприметный значок серебряный особливый, означающий, что он Мары Моревны служитель, и открыл дверь, едва заметно склонив голову, чтоб это и уважительно казалось, и со стороны незаметно было. Моры выскочили наружу в один момент, встав в рядок.
– Жив ещё мой клиент, – донеслось от средней, которой Травмой кличут.
Яробор вышел вслед за ними, услышав сзади крик Лугоши.
– Дядька, ты пошто меня позоришь?! Что я, басурманка что ли, в мужском платье щеголять?! Да ещё в исподнем!
– Обвыкнешься, – ответил лесной бог.
– В исподнем?
– Все ныне так ходят, и ты ходить станешь, – бросил он не оборачиваясь.
– Не буду!
– Будешь! – резво развернувшись и встав нос к носу с ручейницей, громко сказал Яробор, – Покуда в городе этом ходишь, будешь как они! Дома как вздумается бегай! Я сказал своё слово.
– Дядька, – захныкала Лугоша.
Яробор вздохнул и подал ей руку, помогая вылезти из кареты.
– Не серчай, золотце моё, но так надо для дела. Обещаешь слушаться?
– Угу, – понуро кивнула девчушка, натягивая рубаху-футболку как можно ниже, но это у неё не очень получалось, да и глупо выглядело.
Впрочем, неважно. Все, кто был тут, смотрели куда-то вверх, не замечая ничего остального. Яробор поднял лицо к небу. Там, на шестом, ежели от земли считать, подоконнике стоял пухлый юнец, готовый прыгнуть, но никак не решившись до конца это свершить.
– Это его ты мне в дьяки пророчишь? – хмуро спросил лесной бог, глядя на это несуразное толстое чудо.
– А чем плох? – спросила Травма, начав разминать кулаки, на одном из которых был надет кастет. Она противно хрустнула шеей, и шмыгнула носом. – Либо он твой, либо мой, тут третьего мало вероятностей.
В рукав дядьке вцепилась Лугоша, забыв про своё короткое платье и обрезанные «шорты». Девчушка затаила дыхание, наблюдая за замершим с гримасой страха и отчаяния парнем.