Женщина беззвучно засмеялась. Эти глупцы отобрали одежду и сумку только потому, что они мешают пуповине?
— Я осторожно. Мешать не будут.
Существо суетливо оббежало женщину по кругу и снова принялось нюхать ненавистную красную привязь. Было желание пнуть это чахлое тельце, но разум дан высшими силами для того, чтобы овладеть животными чувствами.
Снова шлепки лапок, и что-то начало часто биться в макушку. Женщина подняла голову.
— Это не моё, — прошептала она, глядя на серый свёрток, который настойчиво протягивало существо.
— Вещи одинаковые. Что твоё? — обиделось существо.
Дементэ оглядела кучу, где вперемешку лежали сгнившие и новенькие вещи, ржавое, почти рассыпавшееся, а также отполированное, как только что из кузни, оружие, и сумки разных видов.
— Вон то и то, — показала деметэ на своё имущество. Когда в руки вещи оказались в руках, она начала рыться в сумке и чуть не расплакалась. Неужели разум этих существ настолько слаб, что они даже не догадались запереть на ключ другое подземелье?
— Теперь кушать, — пролепетало существо.
— Да, — ответила женщина, беря в руку большую грушу.
Надежды рухнули, когда за спиной раздался сдавленный сиплый крик:
— На место! Роженицу на место! Отобрать вещи! Всех убью!
Деметэ, прижимая к себе платье и сумку, медленно встала.
— Нечего терять, — прошептала она своё заклинание.
— Роженицу на место! — повторился крик. Это орала жирдяйка, одна из тех, что засовывала в неё эту проклятую пуповину, а точнее — та самая, что уговаривала старуху успокоиться.
— Иду, — проронила дементэ, но пошла не к дальнему углу, а к младенцу-великану. Когда до него осталось два шага, выхватила из сумки волшебный клинок. — У меня ключ Кая! Если кто шевельнётся без моего разрешения, я прирежу дитя!
— Безмозглая смертная, тебе все равно не удастся уйти отсюда живой! — прохрипела жирдяйка и вышла на середину, прокачивая отвратительными телесами. — Как только ты перережешь пуповину, ничто тебя не спасёт от меня! Как только ты убьёшь дитя, ничто не спасёт тебя от гнева Вечноскорбящей, и даже смерть покажется сладким сном в сравнении с теми кошмарами, что будут тебя ждать!
— Ах, так?! — заорала дементэ, замахнувшись клинком. — Тогда требую фургон, быков с упряжью, еды на месяц пути, слуг и стражу! Я забираю его с собой!
— Ты много мнишь о себе, смертная! — завизжала, брызжа слюной, жирдяйка. — Я — высшая стража этого места! Я не боюсь тебя! Ты сдохнешь с голоду, стоя с этим ножом, потому что ты в мышеловке, как глупая крыса!
— Тогда я убью его! Мне нечего терять!
— Убивай! И нечего терять будет уже мне! — ещё громче завизжала жирдяйка. — Я буду по дюйму срезать с тебя кожу, по волокнам вырывать мясо, по кусочкам доставать потроха. И поверь мне, ты будешь жить до самого последнего мгновения, пока я не начну заживо коптить то, что останется от тебя! Посему, брось нож! Пшла на место, тухлая падаль!
— Мне нечего терять. Я сначала убью его, а потом себя. Живой ты меня не получишь, — проронила дементэ и занесла нож над головой.
— Нет! — раздался скрипучий крик.
На свет вышла старуха.
— Делайте, как она говорит, — трясущимся голосом продолжила безумная богиня. — Только не тронь дитя, смертная. Не тронь.
Она перешла на шёпот и медленно приблизилась к дементэ, вытянув дрожащие руки.
— Не обижай моего мальчика.
А жирдяйка подняла голову и громко закричала.
— Притащите мне ту, что вела досмотр!
Безобразные твари, все это время прибывавшие в пещеру, отчего казалось, что к концу разговора шевелились стены, подняли вопль. Из толпы выволокли толстую многогрудую мразь, визжащую, как свинья на живодерне и бьющуюся в припадке.