Люди в летней ночи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дочь вышла из амбара и направилась к воротам.

— Разве он вернулся? — безразлично спросила она.

— Как же, вчера еще должен был, ты разве не слыхала, — ответила мать.

— Нет, не слыхала, — сказала дочь, не оглянувшись.

И она пошла, не чуя под собой ног, и напрасными, незамеченными оказались все красоты, которые земля взрастила в ее честь.

В Малкамяки она двинулась к нижнему домику, где жила старая хозяйка. Поздоровалась с ней, сказала о своем деле. Поздоровалась также с ее сыном Элиасом, веселым, разговорчивым и бойко на нее глядевшим. Потом хозяйка отправилась на чердак за бёрдом. Элиас был в это время в горнице, но скоро вошел в комнату.

И тогда настала та неизмеримая во времени кратчайшая минута, которую одна молодая девушка бессознательно ждала всю зиму и осознанно — воображая и упорствуя в своих фантазиях — всю весну. Теперь наступило лето, теплое и безмятежное.

Вот он, этот молодой человек с блестящими глазами, он приближается к ней от двери. Девушка смотрит на него прямо, не отрываясь. Выражение ее глаз странно: можно сказать, что они горят страстной враждой.

Он подходит близко, и девушка взглядывает на дверь, словно ждет еще кого-то.

— Как ты поживаешь? — спрашивает он.

Слова ничего не значат, значит только голос. Он кладет руку ей на плечо.

— Хорошо! — это ответ, и еще слышен короткий смешок.

Свободная рука девушки ложится на его запястье. Его свободная рука обвивает ее. Они оба стоят. Его поза — поза лесного жителя, ждущего услышать хруст ветки. Словно за дверью таится опасность. Слышатся приближающиеся шаги старой хозяйки. Минута кончилась.

— Может, оно широковато; ты сколько сказала — в шесть или в восемь пасм?..

Люйли Корке шла домой. У нее было чувство, что лето тянется очень, очень долго… Ее руки сжимали бёрдо. А-а, ну да, конечно: она ведь пряла зимой. Удивительно, каким славным вдруг показалось то время. Ну да, верно, потом она распетливала на воробах, и сновала, и продевала в нитченки… Что за чудеса, солнце словно и не думает садиться… Люйли чувствовала, что она никогда больше не заснет, во веки вечные. И она шла, шла по прохладной вечереющей летней тропинке к своему дому, в Корке, домой, до-мой, в Кор-ке-е…

Вступление

Начинается поэма лета. Уже обозначилась площадка, на которой развернется действие. Густолиственные берега, холмы и водная гладь, и между ними — рожденные человеческими страстями домашние очаги. В них и вокруг них вечно продолжаются, являя вовне человеческую страсть, движение, бытие, мысль. Вечно продолжаются под небесами, как от века день сменяется сумерками, а зима летом. И вот снова одно некое лето и летние сумерки. Молодая девушка, Люйли Корке, только что вышла из Малкамяки. Отсюда и потечет одушевленный рассказ, ибо вечер не завершен, отнюдь нет. Но пока еще рано, еще не время трогаться в путь, остановимся и помешкаем, словно и не думая двигаться дальше… Потом, позже, когда летний воздух приглушит все порывы и звуки, так что вдали не будет слышна ни музыка, ни гам танцев, разве что кто-то распахнет дверь… А пока помешкаем во дворах, посидим и поглядим на землю вокруг и на горизонт. В их выражении есть выжидательный оттенок.

Господский дом в Малкамяки и чудная, постоянно меняющаяся природа вокруг… побудем пока здесь.

Дом стоит примерно на середине пологого, обращенного на юг склона долины; над ним уходит вверх неплодородный каменистый косогор, скрашенный кустарником и одинокой рябиной. Подле рябины лежит валун. С какой бы стороны ни подходить сюда, взгляд сам собой останавливается на этом валуне и этой рябине. Весенними вечерами они общим живописным очерком выделяются на фоне неба. Похоже, что валун и рябина неотрывно смотрят на юг, куда удаляется, чуть отступя от кромки воды, крепко сложенная холмистая гряда. Где-то там вдали отходит от берега тот самый мыс, на оконечности которого изящно изгибаются кусты чернотала. Но там — другая усадьба, и ее взгляды гибкий чернотал притягивает так же, как рябина и валун притягивают взгляды Малкамяки и всей стороны окрест.

От этой здешней стороны в ту сторону ведет летняя дорога, бойкая и разнообразная, как приятная беседа. На порядочном расстоянии отсюда есть поросший вербами сырой овраг, на дне которого среди густых папоротников журчит холодный ключ. В этом месте петлистая дорога как бы выказывает путнику особенно живое участие, словно знает наперед о сумятице его мыслей, знает, откуда и куда он идет. Она и не думает потешаться, напротив, она сочувственно подмигивает робкому путнику и как ни в чем не бывало ведет его дальше вверх и снова вниз к ближайшему серому бревенчатому дому…

Но чу: субботнее солнце закатилось. И сразу как будто свежеет и чувствуется сырость. Истаяли последние часы буден, наступила воскресная ночь. Прокрадемся на двор Малкамяки, откуда пылкая поэма начнет свой разбег. В воскресную ночь легко остаться незамеченным. Столько всякой всячины творится повсюду в ночную пору, так отплясывают человеческие мысли, кружатся и несутся вскачь кто куда по тропинкам и дорогам! Скоро где-то случится драка, но это приватное дело не потревожит ни благостного гения летней ночи, ни сонма мельчайших прилежных духов, столь же неисчислимых, сколь неисчислимы распустившиеся цветы и листья.

На западной стороне заросший травою двор Малкамяки окружен кустами сирени, любимым место обитания воробьев. На двор смотрят два ряда окон господского дома. По выражению этих окон можно догадаться, в каких комнатах живут.

Один ряд светлый, другой розоватый. Светлый ряд — вознесенный наверх и потому более высокомерный. Там обитает Ольга, дочь нынешних хозяев Малкамяки. На нее лучше смотреть украдкой, из какого-нибудь чердачного окошка, когда она проходит по двору. Тогда можно разглядеть хорошенько ее глаза, если, конечно, она не догадается, что на нее смотрят. Глаза у нее, пожалуй, серые, а ресницы и брови черные. Тень от них ложится словно легчайшая вуаль, из-за которой виден твердый и всегда бесстрашный взор, легко подчиняющий себе того, кто слабее.

Стоит барышне из Малкамяки пройти по деревенской улице и спокойно посмотреть в глаза двум парням, стоящим поодаль, как у тех отнимается язык. Едва появившись в усадьбе, она вскружила голову работнику Тааве, вообще-то слывшему крепким парнем. Ольга находила в этом удовольствие, как здоровый человек находит удовольствие в упражнении мускульной силы. Ну а Тааве уже случалось плакать — в один из вечеров, когда вдруг стих ее мелодичный голос, доносившийся с другого конца двора. Тааве в это время читал роман… Таков был малыш Тааве, которого угораздило привлечь внимание Ольги в качестве любопытного явления природы, кое само способно воспламеняться и гаснуть. Произошло это на праздновании новоселья — по прибытии сюда новых господ. С тех пор прошли два весенних месяца, в конце которых молодая женщина сбросила свой весенний наряд и облачилась в летние одежды. Случилось это нынешним утром.

Первый вечер наступающего лета не мог препятствовать явлению во дворе Малкамяки некоторых догадок относительно будущего. Есть такие человеческие натуры, которые, столкнувшись в одном пространстве, непременно станут мериться силами… В атмосфере носятся и множатся необузданные фантазии на тему грядущих месяцев, разгоряченные прибывающим день ото дня солнечным теплом, чье воздействие неотразимо. Однако определяет физиономию вечера выражение какого-то затаенного огня, какое бывает у молодого человека, отправляющегося ночью на свидание к девушке. Если того вздумают спрашивать, отчего кружится его голова, он только усмехнется и ничего не ответит. Молодым хищником потянется он, поигрывая мышцами, а потом двинется прочь со двора, насвистывая и забавляясь цепочкой часов… Во дворе пока все молчит и как бы выжидает. Сын старой хозяйки Элиас только прибыл в здешние края и впервые обозначился в этой атмосфере. Его видели стоящим возле дома после ухода девушки из Корке.

Первая летняя ночь

Дорога от господского дома начинается между липами и, остерегаясь острых углов, поворачивает влево. По правую руку остается старый хмельник, а сразу за ним выглядывает боковое окно серого домишки. Домишко старинного покроя, с оконными переплетами в шесть стекол и крыльцом на столбиках. Здесь — владения старой хозяйки Малкамяки, или бабушки — матери Элиаса. Сегодня едва она успела встретить сына, как вскоре в ее дом вошла молодая гостья, и пока хозяйка взбиралась на чердак за бёрдом, внизу в комнате молодые люди обнимались.

Она не подозревала ни о неизбежности этого свидания, ни о предшествовавших ему долгих переживаниях. Кому могло прийти в голову, что восемнадцатилетняя красивая девушка не могла сомкнуть глаз апрельской светлой ночью и, лежа в постели, смотрела на звезды и в накатывающей, утратившей время тишине воображала подле себя вот этого молодого человека, теперь и точно дышащего одним с нею воздухом, — кому бы пришло это в голову, видя благовоспитанную улыбку девушки, беседовавшей с матерью молодого человека. Старая хозяйка Малкамяки, втайне любовавшаяся на пригожего сына, тепло отнеслась и к своей двоюродной племяннице, и, подавая ей бёрдо, как бы благословила ее работу, и даже обещала заглянуть, посмотреть на тканину. И все же после ухода Люйли бабушка чувствовала какое-то непонятное беспокойство, хотя ей и не приходило на ум, что это связано с Люйли.

А может быть, беспокойство передалось ей от Элиаса? Ибо едва он заслышал шаги матери и перестал обнимать Люйли, им овладело томительное нетерпение. Он искоса поглядывал на слегка побледневшую Люйли, разговаривавшую с матерью, и страстно желал, чтобы она скорее ушла. Люйли, не присаживаясь, неуверенно протянула руку матери и потом Элиасу. Рукопожатие было вялым — рука чужого недружелюбного человека, от которого хочется быстрее избавиться. Элиас повернулся и ушел в горницу.

Там он сел на диван и застыл, глядя в окно. Он чувствовал, как у него горят глаза, но взгляд его рассеянно скользнул по поверхности, как бы для того, чтобы не видеть выражения на вечереющем лице природы в раме окна или, скорее наоборот, чтобы окружающее могло без помех наблюдать за всеми движениями внутри его. Но в нынешнем отверстом состоянии его душа принимала свои чувства обратно — отраженными от каждого предмета во внешнем мире, принимала, чтобы осознать их. Это извечная и волшебная уловка уединения: человек испытывает нечто, что душа его давно и безотчетно ждет. Мгновение проходит, и душа освобождается от этого безотчетного напряжения. Человек ищет уединенного места, чтобы перевести дух, но спустя минуту уже ощущает, что недавнее переживание, отраженное окружающим миром, угнездилось внутри и присоединилось к череде других прежде бывших переживаний и впечатлений, и он глядит на это прибавление, как исправный работник на добрый результат своего труда. Так ему дается сочувствие и облегчение.