Сам Яковлев не очень отдавал себе отчет, для чего он, не жалея средств, оттягивает суд. Кроме желания отсрочить огласку, способную навлечь на него позор, и надежды, что Майе в конце концов надоест и она сама отступится, других резонов у него не было. Но Иван Семенович и Майя не отступались. Жалоба пошла дальше — в Иркутскую судебную палату. Старику Яковлеву пришлось опять раскошелиться.
Нелады в хозяйстве — оно таяло на глазах, постоянные вызовы в суды, тревожное состояние, которое теперь не покидало Яковлева, окончательно подкосили его; старика нельзя было узнать: весь побелел, сгорбился, руки трясутся.
Карманы у судей оказались бездонными, и вскоре у Яковлева не стало денег для взяток. Скота тоже не было, чтобы продать. Раньше у него были запасы зерна для продажи, но теперь и хлеба не стало. А тут еще господин Меликов сообщил, что в Иркутске ждут, когда он нанесет им очередной визит или пошлет что полагается.
Яковлев схватился за голову.
— Где взять денег? — спросил он у Авдотьи.
— Денег нет, и взять их неоткуда…
— Деньги нужно найти…
— Где?.. Все, что возможно было, ты уже продал. Больше нечего!
— Как нечего! Или ты еще собираешься наряжаться в свои украшения? — спросил Яковлев.
Авдотья посмотрела на мужа неприязненно и, роняя на стол слезы, ответила:
— Украшений не дам. Это мое приданое.
Старик стал упрашивать ее. Он долго убеждал старуху, что бусы, серебряные кольца и золотые серьги ей теперь ни к чему, их лучше продать. Вырученные деньги спасут их от позора, который на старости лет вдвойне страшен.
Наконец, Авдотья сдалась. Она принесла из своей комнаты драгоценности и, утирая слезы, положила их перед мужем.
— Думала, что будет во что нарядить меня, когда умру. Но делать нечего, продавай.
В ворота к Яковлевым властно постучалась нищета. Скотные дворы опустели, поросли грибами, в просторном хотоне гулял ветер, обмазка обвалилась, и стены напоминали драное решето. Изгороди, куда загоняли лошадиные табуны, зазеленели крапивой и травой.
Деньги, вырученные за золотые серьги и кольца, перешли к судьям, но Яковлеву недвусмысленно намекали, что, если он опять не раскошелится, ему несдобровать, хотя с тех пор как Майя пожаловалась в суд, прошло три года.
Однажды вечером старики сидели, пригорюнившись, ломали голову, откуда взять денег. В это время вошел Федорка.
— Ты не богат деньгами? — спросил Яковлев у сына.
— Были бы у меня деньги, за каким бы я чертом пришел сюда, — ответил Федорка и стал шарить в доме, ища, что бы унести. Ему надо было платить карточный долг.
— Прочь с глаз моих, дурак! — закричал Яковлев.
Федорка даже бровью не повел, продолжал шарить и ругаться под пос. Убедившись, что тут уже нечем поживиться, он сел на орон.
Весь вечер они сидели втроем в разных углах и переругивались, похожие на изголодавшихся волков.
Перед сном старик, тяжело передвигая ногами, вышел в сени. Тут же Авдотья и Федорка услышали крик: «О-о-ой!..»
Когда Авдотья выскочила, Яковлев сидел на полу, прислонившись к стене, держась руками за грудь. Потом стал валиться на бок.
Авдотья попыталась его поднять.
— Поди сюда, милый, отцу плохо, — позвала она сына.
— Ничего, пусть проветрится немного, — ответил тот и даже не соизволил встать.
А на третий день Яковлева похоронили.
Только после смерти Яковлева, спустя несколько недель, иск Майи наконец был рассмотрен. Суд постановил, на основании статьи 256 девятого тома Свода законов, взыскать с ответчика в пользу истицы пятьсот рублей ассигнациями.
III