Семенчик взял вторую чашку, налил чаю. Майя отобрала у сына чайник, придвинула к себе чашку.
— Где же ты, сынок, был целых два года? Что ел? В чем ходил?
Не сводя с матери любящих глаз, сын подумал о том, сколько разных событий произошло в его жизни за эти два года: типография, приход белогвардейцев, побег в Кильдемцы, встреча с вислогубым Федоркой у купца Иннокентия, снова побег, после которого долго скрывался в Намцах. «Рассказать обо всем? Нет, не буду. Услышит, расстроится, да и волноваться больше будет, как уеду».
— Всякое мама, бывает, когда не на печке сидишь, — уклончиво ответил Семенчик.
— Ты совсем еще ребенок. Зачем же уходить, куда глаза глядят? И я бы за тобой присмотрела. Как ни тяжело нам бывало, а голодные не сидели!..
Семенчику не надо было напоминать, как мать из кожи лезла, чтобы обуть, одеть и накормить сына. Сама не доедала и не допивала, ходила чуть ли не в лохмотьях, только бы ее дитяти было не холодно и не голодно. Потом отдала сына в школу. Как она радовалась! Вырастет сын грамотеем, человеком станет! Каково ей было, когда он уехал, оставил ее одну?..
И все же Семенчик не жалел, что уехал с красными, хлебнул горя, познал радость борьбы и победы. Он знал, кто и за что сослал отца на каторгу. Мог ли Семенчик после этого держаться за юбку матери, когда другие сражались против богачей? Хорош бы он был, сидя в стороне и равнодушно наблюдая, как Шараповы и Шалаевы сосут из бедняков кровь. Нет, надо ломать и крушить старые порядки, строить новую жизнь!
Черные, густые тучи заволокли уже все небо. Шальной ветер нагибал к земле деревья, вихрил пыль…
— Как живут Шараповы? — спросил Семенчик.
— Живут, — ответила Майя. — А чего им не жить? В последнее время немного приутихли.
— А Шалаев?
— Нет Шалаева в Маче. Ушел с отрядом Гордеева. Говорят, будто убили Шалаева красные. Давно пора. Вот уж душегуб, вот уж где изверг!..
— Шарапов-то не оплакивает побратима?
— Что ты! Станет такой кого-то оплакивать! Рад, что компаньон богу душу отдал. Теперь все богатство прибрал к своим рукам.
— По-прежнему дерет с людей по три шкуры?
— Да нет, как прогнали Колчака, немного присмирел.
— Притаился. Шарапова, что ли, не знаешь?
Сказано это было таким тоном, что Майя тревожно посмотрела на сына: до чего же он переменился — и речь, и взгляд, как у сильного, уверенного в себе мужчины.
— Какие же у тебя, сынок, дела в Маче? — стараясь не выдать нетерпения, спросила она.
— Прислан я сюда, мама, комиссаром. Буду устанавливать новую власть.
— Какую власть?
— Советскую, мама.
— Комиссаром? — Майя уже слышала это слово, но не знала, что оно означает. Почувствовала материнским сердцем: высоко взлетел ее сын. — Это вроде губернатора?
Семенчик засмеялся:
— Что ты, мама! Какой же я губернатор. Комиссар я, советский… Выше губернатора.
Майя всплеснула руками:
— Выше?..
— Установим в Маче и в прибрежных деревнях Советскую власть, и я уеду.
— Ты, наверно, устал, сынок. Дай-ка разберу постель.
— Да ведь сейчас день!