Майя, всхлипнув, взяла записку и поклонилась Коршунову. Инженер чувствовал на себе одобрительные взгляды рабочих, слушавших его разговор, и соображал, какой бы сделать жест, чтобы еще больше расположить их к себе. Коршунов опять полез в карман. В его руке сверкнула золотая монета.
— Возьмите это. На передачу.
Лицо Майи вспыхнуло. Она отчаянно замахала руками, отказываясь от денег.
— Бери, дочка, — сказал один из стариков, — человек от чистой души. Бери, пригодятся.
Семенчик не сводил с монеты глаз. Она даже в полумраке сверкала и, казалось, излучала свет.
Коршунов подошел к Семенчику и опустил монету в карман его пальто.
— Сынок, верни дяде денежку. Будь умницей. — Майя засунула в карман сына руку, вынула монету.
Семенчик надулся, готовый расплакаться. Коршунов не принял монеты, и она со звоном упала на пол. Майя выскочила с сыном за порог.
Не заходя домой, Майя и Семенчик пошли в полицейский участок. Урядник Тюменцев пробежал глазами записку Коршунова, покосился зачем-то на ноги Майи, обутые в новые торбаса, и сказал:
— Не могу, раскрасавица моя, разрешить свидание с арестованным.
— Почему?
— Свидания разрешает господин полицмейстер. Иди, дорогуша, к нему.
Майя пошла к полицмейстеру прямо домой. Раскормленный, горластый лакей не хотел ее пускать. На шум выбежала горничная, курносая, вертлявая девушка с веселыми глазами.
— Барин велел пропустить, — сказала она.
— А не врешь? — усомнился лакей.
В передней горничная попросила Майю смять пальто, а сама побежала доложить хозяину.
Господин Оленников принял Майю у себя в гостиной. Он один сидел за столом и запивал вином сытный обед. Полицмейстер был приятно удивлен внешностью посетительницы. Перед ним стояла статная красавица, немного растерянная и от этого еще более прекрасная. Оленников был ловелас, не хуже Тюменцева, и знал, что женское лицо красит не только улыбка, но и скорбь. А его нежданная гостья была чем-то глубоко опечалена.
— Какая беда вас ко мне привела? — слегка заплетающимся от вина языком спросил полицмейстер, стараясь придать своему голосу как можно больше участия.
Майя молча протянула ему записку Коршунова.
Оленников, видимо, не ожидавший такого прозаического ответа, не сразу взял бумажку. Он долго искал очки, пока предупредительная горничная не принесла их, и только тогда принял из рук Майи записку, прочитал ее и положил на стол рядом с лужицей вина. Лицо полицмейстера стало пресным, к Майе он потерял всякий интерес.
— Принеси карандаш, — ворчливо сказал он горничной.
Горничная услужливо протянула барину тщательно очиненный карандаш.
Полицмейстер еще раз прочитал записку и что-то написал на уголке.
— Идите к уряднику, — сказал он и отдал Майе записку.
Майя опять побежала в полицейский участок. Семенчик едва поспевал за ней.
Тюменцев привел их в узкий мрачный полутемный коридор, велел подождать, а сам скрылся за черной железной дверью. Только теперь Майя почувствовала, как сильно она устала. За дверью послышался топот. У Майи гулко застучало сердце: сейчас она увидит своего Федора. Только бы не расплакаться.
Дверь открылась. Вместо Федора на пороге стоял урядник.
— Входите, — сказал он и посторонился. — Ну, кому я сказал?
Было похоже, что ее с сыном тоже хотят упрятать за эту железную дверь. Ну и пусть, только бы вместе с Федором. Она переступила одеревеневшими ногами высокий порог, крепко держа за руку сына, и очутилась перед большой решеткой. Глаза Майи привыкли к темноте, и она тут же увидела за решеткой Федора. Он быстро приблизился к решетке, бледный, осунувшийся.
Майя протянула к нему руки и отдернула назад, коснувшись холодного железа.