— Так мы тут были, — сказал Федор. — Отсюда нас выгнал урядник.
— Я заплатил за койку, и теперь она моя. Хочу сам сплю, хочу вот ей с ребенком отдам. Кому какое дело?
Федор и Майя нерешительно вошли в барак, держа за руки Семенчика.
Чернобородый свернул свою постель и убрал с койки.
— Стелись, мать, ложись с сыном, — приветливо сказал он Майе. — А мы, мужики, найдем себе место. Барак большой.
Майя в знак благодарности кивнула головой, боясь опять расплакаться, и развязала свой узел с постелью.
Едва прикоснувшись к постели, Майя и Семенчик заснули.
Чернобородый принес в большой кружке кипятку и пригласил Федора пить чай. Федор не отказался. Они молча пили чай, поглядывая на койку, где спали Майя и Семенчик. Семенчик часто дышал через открытый рот, держась за мать. У Майи даже во сне лицо было страдальчески жалкое.
После скудного ужина чернобородый сгреб в охапку свою постель, разостлал ее в углу барака.
— Давай-ка, ложись рядом со мной, — сказал он, обращаясь к Федору. — Места хватит. Ты откуда приехал? — шепотом спросил он у Федора.
Федор вначале отвечал неохотно, потом разговорился и рассказал соседу, откуда он, почему и зачем приехал сюда с семьей.
— А меня везли на поселение в Якутскую область, — помолчав, сказал чернобородый. — Я по дороге сбежал…
Федор боялся переспросить, почему его сосед дошел до такой жизни, а тот не спешил рассказывать.
Помолчав, чернобородый опять сказал:
— А до этого пять лет гноили в Александровском централе. Думал, богу душу отдам.
«Арестант», — мелькнула у Федора мысль, у него похолодело в груди от страха. Рядом с ним лежит преступник, может даже убийца, от которого всего можно ожидать.
Чернобородый ненароком прикоснулся к Федору рукой. Тот вскочил, как ошпаренный.
— Ты чего? — удивленно спросил чернобородый. Голос у него был низкий, неприятный. — Ложись и не бойся меня, — помолчав, сказал он. — Я не волк, — и засмеялся тихонько. — Нашего брата нечего бояться, мы зла людям не делаем. Ты вот их бойся!..
Кого следует бояться, чернобородый не сказал, но Федор догадался, и что-то вроде доверия к русскому шевельнулось в нем. Он опять лег.
— Я ведь тоже не безродный, есть и дом у меня в Тамбовской губернии, и жена, и ребенок… сын. Девятый год пошел… Когда меня арестовали, он только говорить начинал: «Папа, мама…»
Сосед справа со стоном заметался на своей узкой койке. Койка противно поскрипывала. Слева кто-то громко заскрежетал зубами и тоже заворочался.
— Мне бы хоть одним глазом увидеть сына, хотя бы в щелочку, а потом можно и помирать… не страшно. Увидел вас сегодня и вспомнил своих… Где они там?.. Что с ними?..
Федору стало стыдно, что он худо подумал об этом душевном человеке. Но за что же его тогда в тюрьму посадили? Не может быть, чтобы такой человек кого-нибудь ограбил и убил? Не похож он на разбойника и вора.
— А в острог-то тебя за что посадили? — тихо спросил у чернобородого Федор.
Тот помолчал, повернулся к Федору.
— Об этом не спрашивают у арестантов, — уклончиво ответил чернобородый. — Один постесняется и не скажет, другой из-за боязни соврет.
Федор раскаялся за неуместное любопытство, но извиняться не стал, не знал, как это делается. Впрочем, русский сам сказал, что сидел в тюрьме, сбежал по дороге в ссылку, мог бы и сказать, почему с ним случилась такая беда.
— Тебе до этого приходилось жить среди рабочих? — спросил чернобородый.
Федор ответил, что он только собирается стать рабочим.
— Вот поваришься в нашем котле, узнаешь, за что людей сажают в тюрьмы, ссылают на каторгу. Давай поспим…