— Не прибегу, не дождешься.
Мужики друг от друга отвернулись и замолчали.
— …Себе забирает. Говорит, русская власть приказала. Совсем худо жить стало, — услышал Захар голос Базара.
Павел Сидорович молчал. Его лоб прорезала глубокая складка, брови насупились.
— Подумать только, что творят! — Павел Сидорович поднялся. — Надо бы раньше приехать, Базар. Слышь, Клим, какие дела! Еши Дылыков и Цыдып почти со всех пастухов налог собрали. Будто бы Советская власть им поручила собирать. Ну и ловкачи!
— Так я туда поеду. Живо наведу порядок, покажу им, какая это есть, наша власть! — зло сказал Клим. — Вот подлецы. Заарестовать их надо!
— Арестовать, Клим, проще всего. Но этим дело вряд ли исправишь. Нужно создать там Совет, а это посложнее. Тебе одному с таким делом не справиться. Да не обижайся ты! Туда нужен человек, хорошо знающий бурятский язык, их обычаи.
— Где же возьмешь шибко знающего человека? — возразил Клим. — Пока мы тут шель-шевель, Еши таких делов наворочает, что потом не расхлебаешь.
— Знающий человек у нас есть. Попросим Парамона. Он скоро сюда приедет и все сделает, как надо.
— Разве Парамон знает по-бурятски? — удивился Клим.
— Свободно разговаривает. Ну вот что, Базар, поезжай-ка домой. Скажи улусникам, чтобы они ничего не давали Еши, а через несколько дней мы все уладим.
Когда Базар и Захар уходили от Павла Сидоровича, Базар сказал, ударив себя плетью по голенищу унта:
— Я так и думал, что Советская власть хорошая.
— Хорошая-то хорошая, — усмехнулся Захар. — А за так и она поить и кормить не будет. Клим вот возится с ней, как кошка с салом, а ребятишки его голопузыми ходят. Ты таким не будь, упаси тебя бог. Заводи-ка себе скота поболе. Ты парень молодой, сметливый, скоро можешь в люди выйти. А богатому не каждый решится набить морду-то. Связываться же с властями не мужицкое дело.
— Морду бить мне и так никто не посмеет. Пусть только кто полезет.
Васька Баргут проснулся, как всегда, рано. Умылся, затопил печь и вышел на скотный двор.
Светало. В деревне перекликались петухи, скрипели и хлопали ворота. Под ногами похрустывал ледок, воздух был пропитан какой-то особой, предвесенней свежестью.
Баргут открыл двери сеновала. В нос ударил терпкий запах гнилого сена. Плохое сено осталось — одонья, прелые, слежавшиеся пласты. Васька быстро набросал корм коровам и пошел в конюшню. Увидев его, лошади повернули головы, рыжий жеребчик тихо заржал. Баргут погладил его по спине.
— Бедненький мой! Не скусно? Что же я сделаю? Доброго сена нету, хозяин не дает, к весне бережет.
Васька печально вздохнул и направился к выходу. Во дворе остановился, прислушался. Хозяева, видимо, спали… Он воровато оглянулся и побежал к амбару. Из щели в углу достал большой ржавый согнутый гвоздь и вставил его в скважину замка. Запоры у Савостьянова амбара были прочные, железным ломом не откроешь. Но Баргут раз, другой повернул в замке гвоздь — и двери раскрылись.
Васька шмыгнул в амбар, вскоре появился с мешком овса на плечах. Так же быстро закрыв замок, унес мешок в конюшню, высыпал в кормушки лошадям. Узнает про это Савостьян — беды не миновать. Своеволья он не потерпит…
Вернувшись в зимовье, Баргут подбросил в печку дров, стал чистить картошку. Савостьян много раз звал его питаться за общий стол, но Васька отказывался — в зимовье ему было вольготнее.
За дощатой перегородкой зимовья сопели и постукивали копытами телята. Потрескивали в печке дрова. Баргут вымыл очищенную картошку и поставил на печь.
Под окном тяжело протопали, и в зимовье вошел Савостьян.
— Кормил скотину, Васюха?
— Кормил. Не хочут кони жрать гниль.
Савостьян сел на лавку у стола, задумался.
Васька снял с печки чугунок с картошкой, поставил на стол, нарезал большими ломтями хлеб. Был великий пост: мяса, молока, рыбы есть не полагалось. Васька насыпал в солонку толченого конопляного семени и, макая в него картошины, стал есть. Савостьян покосился на него, спросил:
— Скусно?
— Угу, — промычал Васька. — Садись, ешь.