— Да. Что ни день, то холоднее. На улице дышать трудно.
— Это вам кажется, на улице потеплело — и дышать стало определенно легче…
Рокшин понял, что хотел сказать Серов, вскинул быстрый, оценивающий взгляд и сухим, официальным тоном выложил:
— Мы — представители меньшевиков, эсеров и союза торгово-промышленных служащих, уполномочены заявить протест против незаконных действий Совета и потребовать: первое — заверения, что арест купцов ошибка, а не рассчитанная политика угроз и запугиваний, второе — освобождения арестованных, третье — отмены контрибуции, именуемой налогом, — Рокшин поочередно прижимал к ладони тонкие пальцы.
Делегаты придвинулись ближе. Эсер Потакаев, загораживая других, утвердился локтями на столе, смотрел на Серова большими задумчивыми глазами. Он казался робким, застенчивым, но Серов знал, что, пополняя кассу своей партии, этот самый Потакаев выпотрошил немало сейфов.
— Все, Евгений Иванович? — спросил Серов.
— Да, все. Разве этого мало?
— Давайте по порядку. Первое: арест купцов не ошибка. Мы и впредь будем сажать за решетку тех, кто активно противодействует Совету. Второе: купцов мы выпустим немедленно, если они уплатят налог. Третье: отмены «контрибуции» не будет. Что еще?
Потакаев удивленно заморгал глазами, убрал локти со стола.
— Мы организуем забастовку, — подал голос из-за его спины один из делегатов. — Все магазины будут закрыты…
Серов чуть приподнялся, чтобы лучше увидеть того, кто говорит, спросил:
— Вы серьезно?
Ответил Рокшин:
— Вполне! Мы предвидели, что вы откажете.
— Да ведь и мы, Евгений Иванович, предвидели кое-что. — Серов спрятал в усах усмешку. — Организаторы забастовки будут сразу же выдворены из города, над магазинами Совет установит свой контроль.
— Вы недалеко ушли от анархистов! — срывающимся голосом сказал Рокшин. — Те грабят, угрожая револьвером, вы — прикрываясь постановлениями Совета.
Потакаеву не понравилась такая запальчивость, он поморщился.
— Это вы слишком, Евгений Иванович… — Опять положил локти на стол, подался к Серову: — Но я должен сказать, что, отстаивая свободу, нельзя попирать права и нормы.
— А я должен спросить, — в тон ему ответил Серов, — о чьих правах идет речь? О свободе для кого? Советую призадуматься над этим.
Делегаты ушли, пытаясь держаться независимо, с достоинством, но от Серова не укрылось их смущение, даже растерянность. Конечно, они не ожидали такого резкого отпора, рассчитывали припугнуть забастовкой. Нет, господа хорошие, пугливых, слабонервных тут нет. Что бы ни случилось, ни он, ни его товарищи не пойдут на попятную. Но Рокшин… Впрочем, чему удивляться. До тех пор пока есть борьба, будут и заблудшие, и сломленные, и отступники. Хорошо еще, если он в числе первых.
Федька сдружился с Савкой Гвоздем. Савка приглянулся ему своей бесшабашностью. Жилось с ним легко и весело. Неведомо как, неизвестно где Гвоздь добывал деньги. Нет-нет да и пригласит Федьку в подвальчик на Лосевской. Похлопает рукой по карману, спросит:
— Выпьем?
Федька не отказывался. Садились всегда за один и тот же стол в углу. Савка подзывал Любку, бросал на стол деньги, приказывал:
— Неси, горячего-холодного, жареного-вареного…
Когда Любка уходила, он подмигивал Федьке:
— Сочная девка, а? Моя краля. — И жмурился, словно кот у печки.
Федька не очень-то верил. Он уже давно заметил, что Савка любит прихвастнуть. Ну, а в общем-то, он парень ничего. Деньги есть — сам пьет, других поит-кормит. Себе даже одежонку добрую не заведет по этой причине. С причудами парень. Рад-радешенек бывает, когда хвалят.
Но иногда хвастовство Гвоздя начинало надоедать Федьке, он резко обрывал дружка:
— Богало ты. Храбрый только за столом. И Любка с тобой только от скуки водится. Она девка видная, а ты что? Ни рыба ни мясо…
— Ты, курощуп, держи язык покороче, а то я заверну тебе башку назад бельмами, — всегда одно и то же отвечал Гвоздь.