В первый день Артем подполз к нему, пытаясь чем-нибудь помочь. Но единственно, что он смог сделать, это положить свою шапку под голову умирающего. В темноте даже не было видно лица раненого.
И кто он был — русский, мадьяр, немец, — Артем так и не узнал.
На третий день трюм открыли, красногвардейцам приказали выйти на палубу. Артем задохнулся холодным, свежим воздухом, зажмурил глаза от нестерпимо яркого света, почувствовал во всем теле хмельную слабость, покачнулся. Чья-то твердая рука сжала его локоть. Артем оглянулся. Рядом стоял Андраш Ронаи. Его лицо почернело еще больше, щеки ввалились, заросли густой щетиной, только взгляд остался прежним, решительно-злым.
— Ничиво, — мягко сказал он.
Покрикивая, белогвардейцы согнали пленных в лодки, переправили на берег и повели по дороге через тайгу. Это была та самая еле приметная дорога, по которой еще недавно красногвардейский отряд шел в наступление. Тогда все было иначе. Не подгибались от усталости ноги, на плече висела винтовка. Рядом шагал Яшка, его узкие глаза искрились веселым смехом. Бедный Яшка. Пропала твоя удалая головушка! Может быть, это и к лучшему — не мучиться.
Перед Артемом шагал долговязый парень. Он припадал на левую ногу. Голенище сапога сверху вершка на два было распорото. В этом месте сквозь разорванную штанину проглядывала грязная окровавленная повязка. Время от времени парень оглядывался, и Артем видел его измученное, в испарине лицо.
Сбоку шел конвоир. Это был рыжеусый курносый солдат с широким лицом. На пропотевшей гимнастерке поблескивал георгиевский крест. Солдат поторапливал раненого красногвардейца.
— Живей, парень, живей.
Красногвардеец силился идти быстрее, делал несколько шагов и растерянно озирался по сторонам помутившимися от страданий глазами. Андраш Ронаи протолкался к парню, взяв его под руку.
Солдат все торопил:
— Живей, парень, живей.
— Молчи! — зло бросил ему Артем и добавил сквозь зубы: — Гад толстомордый!
Солдат беззлобно ответил.
— Чего, дурак, лаешься! Отстанет — крышка.
Вышли в поле. Чуть в стороне осталось место боя. Артем видел пригорок, где стоял пулемет и куда он ползал за патронами для Яшки. А впереди село. То самое, которое они чуть было не заняли.
В село колонна пленных вступила вечером. На улице толпились бабы, мулатки, ребятишки. Бабы пристраивались рядом с колонной, передавали красногвардейцам краюшки хлеба, огурцы, яйца. Конвоиры ругались, отгоняли баб.
Старая женщина кричала на всю улицу.
— Чего глаза вылупил, варначина?! Свои ж они, душегубец ты поганый, одной с нами кровушки, русские.
На ночь их заперли в большой сеновал. Красногвардейцы легли на пол, усыпанный заплесневелой сенной трухой. Артем пристроился рядом с Андрашем Ронаи.
— Что они с нами сделают? — спросил у него.
— Не знаю.
— Я все равно убегу. Поведут, шмыгну в кусты…
— Убьют. Бежать надо, но не так…
Артем никак не мог уснуть. Прислушивался к шагам часового за дверью сеновала. Не спал и Ронаи. Он пробовал делать подкоп под стену. Но земля оказалась твердой, сухой. Сделать подкоп голыми руками было немыслимо.
Поздно вечером белые подняли тревогу. Послышалось ржание лошадей, стук копыт, ворчливая брань белогвардейцев. Андраш и Артем подползли ближе к дверям сеновала, прислушались. Возле них собрались и другие красногвардейцы. Шепотом переговаривались.
— Наши, видно, наступают…
— Не скажи. Будь наши на подходе, их бы как ветром сдуло.
— Может, пополнение пришло?
— Не похоже…
— Тише! — сердито сказал Ронаи. Он приник ухом к щели в двери. Во дворе переговаривались часовые. Артем напряг слух, но не мог разобрать слов: мешало чье-то сопение над ухом.