— Вы больны, атаман! — сухо перебил его Серов.
— Нет, я просто откровенен. Если ты согласишься и мои замыслы станут твоими, мы будем друзьями. Если нет… Ты тогда никому уже не сможешь рассказать об этой «приятной» беседе. Полагаю, ты меня понял? Для осуществления моих идей нужна полная поддержка населения. Вы, большевики, умеете тянуть за собой мужичье. Мне нужно это ваше искусство. Итак, твое слово?
Серов молчал, собираясь с мыслями.
— Подумай, подумай, — проговорил Семенов, снова наливая себе стакан воды.
Серов взглянул в самодовольное лицо атамана.
— Большевики не торгуют своей совестью, не сгибают головы перед насилием, не идут на сделку с врагами народа…
— Бросьте! — Семенов вскочил. — Бросьте валять дурака! Что вам идеи, совесть, неподкупность, если завтра мои люди сделают из вас мешок с костями? Что толку от вашей заносчивости и высокомерия, если мы и без вас напишем, опубликуем ваше заявление! Да такое, что вас проклянут все близкие, дети будут стыдиться вашего имени… А вы, вы сгинете в земле, и даже могилу вашу никто не отыщет!
— Есть мудрая поговорка: «Когда стоишь прямо, не бойся, что твоя тень кривая». Не скрою, мне хочется жить, но жить с поднятой головой!
— Молчать! — Семенов грохнул по столу кулаком.
— Страшно? — рассмеялся Серов. — Император Японии не укроет вас от возмездия.
На шум в кабинет вбежали солдаты во главе с офицером.
— Вытряхните из него душу! — стараясь быть спокойным, приказал атаман.
Серова схватили, скрутили руки, бросили в подвал. Его пытали три дня. Били шомполами, вгоняли под ногти раскаленные иголки, выворачивали пальцы из суставов. Василий Матвеевич терял сознание, его обливали холодной водой и снова били. На четвертый день, окровавленного, с вырванным глазом, бросили в машину и повезли за город.
В пустынном месте, у высокого песчаного рва машина остановилась. Два казака взяли Василия Матвеевича под руки, подвели к группе одиноких березок. Серов вдохнул утренний живительный воздух, выпрямился, ухватился искалеченной рукой за тонкий гибкий ствол березки, повернулся лицом к палачам.
Поверх косматых казачьих папах он смотрел уцелевшим глазом на ломаную линию горизонта, на первые, трепетные лучи восходящего солнца.
Казаки подняли винтовки.
— Обождите… одну минуту, — попросил Василий Матвеевич. Казаки опустили винтовки. Офицер закричал:
— Молчать! Не разговаривать! — и повернулся к солдатам.
— Смирно!
— Человек умирает, надо сполнить последнюю просьбу, — возразил офицеру седобородый казак.
В это время из-за горизонта поднялось солнце — огромное, красное, точно облитое горячей кровью.
— Прощай! — прошептал Серов и громче, чтобы услышали казаки, сказал: — Стреляйте.
Грянул залп. Василий Матвеевич пошатнулся, навалился на березку и остался стоять на ногах. Офицер выругался. Казаки выстрелили еще раз. Серов не падал. Он был мертв, но березка держала его… Офицер выдернул саблю. Подрубленная березка склонилась над Серовым и прикрыла его своими ветвями.
Нина и Парамон глухими таежными тропами пробирались в Шоролгай. Уже три дня шли они, питаясь ягодами да грибами. Лицо Парамона заострилось, обросло щетиной. Похудела и Нина. Глаза у нее сделались большими, диковатыми.
Парамон шагал впереди, раздвигая руками ветви. Еле приметная тропка, местами засыпанная черными гнилыми листьями, тянулась по узким, угрюмым падям. Иногда тропка выбегала на зеленую поляну, усыпанную белыми ромашками. В затененных местах встречались крупные бутоны лесной сараны. Если сараны было много, Парамон и Нина останавливались, выкапывали сахаристые луковицы и съедали.
Они почти не разговаривали. Четыре дня назад оба пережили такое, что навсегда останется в памяти.
С Ниной Парамон встретился на фронте в тот день, когда белые перешли в наступление. Совет назначил его комиссаром в отряд анархистов, которым командовал бывший матрос Лавров. Едва анархистов ввели в бой, как они откатились на исходные позиции и постепенно перебрались в вагоны своего эшелона. Возмущенный предательством, Парамон с наганом в руке ворвался в купе Лаврова.
— Или ты отдашь приказ, чтобы эти трусы и подлецы заняли позиции, или я тебя застрелю, как бродячую собаку!..
Затянутый с ног до головы в черную кожу, командир анархистов покосился на револьвер.
— Зачем так горячиться, комиссар. Все будет в порядке.