— Не командир, а вот подличать не дозволю!
Ночью Федька тихо поднялся, пошел по лесочку. Его окликнул часовой. Повернул в другую сторону и опять наткнулся на часового. Хотел убраться ползком, но побоялся: могут пристрелить… Возвратился обратно и долго не мог заснуть.
На рассвете проснулся от выстрелов. Они трещали, как лиственные дрова в печке, то редко, то часто-часто, до того часто, что получился один звук, такой, какой бывает, когда рвут крепкую холстину — трррр…
Прислушиваясь к ружейной трескотне и громыханью пушки, Тимоха покачал головой:
— Так зачали жарить с ранья — не к добру…
Карпушка принес в котелке пшенную кашу — завтрак на троих, сели есть. Из-за синих гор вставало солнце, подпаливая бока облаков, с глади Байкала, как овечьи отары с пастбища, уходили в лесные пади туманы.
Неожиданно выстрелы загремели слева от позиций, в лесу. Красноармейцы забеспокоились, разобрав оружие, приготовились к выступлению. Но их повели не к позициям, а в тыл, треск выстрелов, отдаляясь, затихал за спиной, и Федька радовался, что их не погнали в бой. Вышло, однако, что радовался он до времени. Часа через два ходьбы на опушке леса им велели залечь. Впереди, по косогору двигались колонны войск.
— Наши? — спросил Карпушка.
— Откуда я знаю. Наверно наши, подкрепление…
За спиной охнули шестидюймовки, снаряды со скрежетом просверлили воздух и подняли куски земли перед колоннами.
— Чужие! — вскрикнул Карпушка.
Колонны рассыпались в цепь, залегли. Дружно ударил залп. Пули защелкали над головой, впиваясь в стволы деревьев, срезая ветки.
И вдруг стрельба прекратилась. Над цепями противника поднялся большой белый флаг.
— Сдаются! — закричали красноармейцы, но в их криках не было уверенности.
А по косогору, прямо к красным, размахивая белым флажком, скакал верховой. Это был молодой офицер, одетый во все новенькое, перетянутый ремнями, в погонах. Осадив коня перед цепью, он приподнялся на стременах и звонким от напряжения голосом прокричал:
— По поручению полковника Ушакова я имею честь передать следующее. Ваши войска полностью окружены. Дальнейшее сопротивление бесполезно. Полковник Ушаков, движимый чувством человеколюбия, во избежание ненужного кровопролития предлагает вам сдаться. На размышление — двадцать минут.
— А условия сдачи? — спросил кто-то.
— Все, что мне было поручено, я сказал, — офицер повернул лошадь и ускакал, помахивая белым флажком.
Красноармейцы сгрудились в лощине, подняли гвалт, и невозможно было понять, кто о чем кричит.
— Бросай оружие, мужики!
— Шкура!
— Верно!
Из лесу верхом на лошади выскочил человек в расстегнутой гимнастерке, с револьвером в руке, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, закричал:
— Товарищи, выхода нет! Надо сдаваться!
— Вы кого слушаете? — на колодину вскочил пожилой боец, по виду рабочий. — Трусы! Изменники! Митингу устроили, о своей шкуре пекетесь…
— Ты чего тут агитируешь! — верховой направил на бойца лошадь. — Смерти тебе хочется?
— Предатель! — боец рванул затвор винтовки.
Но верховой опередил — поднял наган и раз за разом трижды выстрелил в его лицо. Красноармейцы сразу умолкли, на минуту установилась такая тишина, что стало слышно, как в лесу поскрипывает ветка. Из нутра этой тишины начал подниматься негромкий, но все возрастающий ропот.
— Кто хочет жить, бросайте оружие, мы обречены! — верховой вертелся в седле и щупал взглядом хмурые лица.
Откуда-то прибежал запыхавшийся Черепанов, растолкав красноармейцев, бросился на предателя, ухватился за его руку, сжимавшую наган. Лошадь взвилась на дыбы, сбила Черепанова на землю. Предатель вновь вскинул наган, но сразу несколько выстрелов опрокинули его с лошади. Федька успел заметить, что стрелял и Тимоха…