Из воробьиного гнезда вывалился птенец. Трепыхая короткими крыльями, упал на землю, забился в пыли, пытаясь взлететь. Из-под ворот завозни вылез кот, сыто потянулся и замер, увидев воробышка, шевельнул усами, приподнял переднюю лапку, будто хотел сказать: «Тише!»
Обламывая ногти, Васька торопливо выколупал из земли кусок кирпича, прицелился коту в голову.
— Не смей! Не смей бить животину! — закричала в окно Савостьяниха.
Васька кинул обломок. Кот заорал и скрылся в завозне.
— Ой, девоньки, совсем сбесился! Своих заведи, потом бей, харя твоя некрещеная!
— Ты сама харя!
От такой дерзости у Савостьянихи на целую минуту язык отнялся. А Баргут поднял птенца, унес в зимовье, посадил в шапку и принялся кормить творогом.
В стороне заката еще теплилась заря, а на востоке небо обуглилось, и там уже заискрились первые звезды. Неслышная днем, хлюпалась на перекатах Сахаринка. За гумнами голосисто славили вечер лягушки, и где-то там же надтреснуто взбрякивал и надолго умолкал колокольчик. Дверь избы Павла Сидоровича была распахнута настежь и подперта поленом. Со двора на неяркий свет лампы летела мошка, ночные бабочки и крутились под потолком. Нина сидела на пороге. Прохлада ночи приникала к ее спине. За столом, у остывшего самовара негромко разговаривали Клим и Павел Сидорович.
— Не шибко ли много требует с нас город? — с сомнением в голосе сказал Клим. — Это масло… Опять ходить по амбарам?
— Требуют, Клим, не больше того, что нужно. Под ружье, возможно, придется поставить тысячи человек. Кто их накормит, если не деревня? Провалим это дело, подрубим нашу власть под самый корень.
— Да это мне понятно, Павел Сидорович. Печаль давит: не собрать. С хлебом проще было. Открывай амбар и засыпай мешки. Масло у наших нет привычки копить…
— Тут придется по-другому. Разверстаем на те хозяйства, в которых больше двух дойных коров, скажем, по пять-шесть фунтов на корову, и пусть сдают. По правде говоря, ходить по амбарам — не дело. Это не от силы, от слабости…
— Ты навроде бы наших мужиков не знаешь. Как пронюхают про масло, расховают скотишко по дальним заимкам, по глухим урочищам, у всех останется аккуратно две коровы.
Это верно… — Павел Сидорович почесал переносицу, примял ладонью клочковатые брови. — Надо переписать скот одним разом, чтобы опомниться не успели. Людей на это много нужно.
— Посчитаем, кто у нас есть. Тимоха — раз, Семка — два, Карпушка — три, Терентий — четыре… — Клим загибал по одному пальцы. — Захар… Ну его к черту, опять зачнет вякать!
— Меня считайте, — сказала Нина.
Клим глянул на нее, проговорил, не скрывая пренебрежения:
— A-а, что ты сделаешь! Тут, девка, перво-наперво, надо отличать быка от коровы.
— Что я, совсем без мозгов! — обиделась Нина. — Перво-наперво, у меня помощники найдутся, девчата здешние. Сначала мы потихоньку разузнаем, у кого сколько коров, потом пойдем по домам.
— А что, Клим, она мыслит правильно. И нам надо так же, через работников, через бедняков соседей навести сначала справки. Выделяй, Клим, на ее долю пяток хозяйств.
На другой день Нина рассказала Доре, Уле и Соломее, дочери Елисея Антипыча, что нужно сделать. Девчата согласились разузнать, у кого сколько дойных коров, но по дворам идти Уля и Соломея отказались.
— Забоялись? Эх, вы! — упрекнула их Дора. — Зря вас Нина грамоте учит и книжки читает!
— Неловко же… — замялась Уля. — Уставщик вон какой, а к нему идти!
— Ничего, Дора, мы потом одни управимся.
К вечеру Нина уже знала, у кого сколько коров дойных и яловых, составила список.
— А почему Савостьяна не пишешь? — опросила Дора. — Баргутик мне все рассказал.
— Савостьян не наш. Им Тимофей занимается.
— Жалко, — вздохнула Дора. — Охота мне посмотреть, как он от злости пухнет. А Баргутика я сначала выспросила, потом сказала, для чего это надо. И он, Нина, ничего. От грамоты поумнел, не то что мои подруженьки дорогие. — Дора повернулась к Уле и Соломеи.
— Будет тебе, пойдем… Что уж сделаешь, — сказала Уля.
Из пяти хозяев, числившихся в Нинином списке, четыре были не очень богатыми, держали по три-четыре дойных коровы, и с ними разговор был не долгий. Они не запирались, не хитрили, покорно поставили крестики вместо росписи в списке. Последним оставался уставщик, Лука Осипович. Нина и сама робела перед ним, оттягивала встречу, как могла.