— Ты знаешь, что вышло с лекарствами? Опять у меня ничего нету. Эта ваша Мельничиха — у-у, как я ее ненавижу, ведьму! — пустила по деревне слух: учителева девка, — Нина, подражая Мельничихе, заговорила торопливо-сладеньким голоском, — учителева девка порчу через лекарства наводит. Кого мазнет поганой мазью, тот ум потеряет, бога и родителев позабудет, зачнет бегать за нечестивицей — за мной то есть, — как собачонка за возом.
Она так ловко и похоже изобразила Мельничиху, что Артем не удержался от смеха.
— Вот ты смеешься, а женщины ей поверили. Даже мать Ули, Анисья Федоровна, перестала пускать ко мне Мишатку. А мы с ним так подружились… Ты знаешь, мне обидно стало. Ну, думаю, так просто вы от меня не отделаетесь. Подговорила Дору — она такая славная эта Дора! — Поймали мы Никиты Ласточкина мальчонку: весь запаршивел, сорванец, лишай где-то подхватил. Дора его держит, а я мазь втираю. Говорим ему: молчи, а то худо будет. Только отпустили, он как заревет! И домой… Смотрим, бежит жена Никиты, в руках — тальниковый прут. Ни слова не говоря — раз по мне, раз по Доре. Да так больно! Дора, она знаешь какая сильная, прут выхватила и ее тем прутом по спине. Крик подняли на всю улицу. Сбежались в нашу ограду чуть ли не все женщины. Мельничиха тут как тут, что-то нашептывает одной, другой. И пошли разговоры… У одной стала плохо корова доиться — порча. У другой рассада вянет — тоже порча, у третьей в спине ломота… А порчу наслала я. Говорят все громче, громче, все ближе, ближе к нам подступаются. Страх такой, Артем! Чувствую, все могут сделать, избить, убить. А мужчин нет: одни в сельсовете, другие на работе, папка в улус уехал. Дора подобралась к топору, кричит: «Троньте, зарублю!» Но они ее не боятся, ко мне руки протягивают… Ты знаешь, я иногда от страха смелой становлюсь. Совсем спокойно и тихо говорю им: «Перестаньте орать, пойдемте со мной!» И сама шагаю прямо на них. Они ничего не понимают, расступаются. Я за ворота, на улицу. Тут мне легче стало. Коли что, побегу, ни одна не догонит. Оборачиваюсь, говорю женщинам: «Пойдемте со мной в Совет, к председателю, он всю порчу сразу снимет». Смотрю, самые крикливые — одна туда, другая сюда. А потом, через день или два вечером, когда дома никого не было, кто-то (Дора говорит: Мотька по подсказке Мельничихи) выставил окно, вытащил лекарства, все пузырьки разбил, а порошки втоптал в грязь.
— Вот дурачье! — сказал Артем. — Бабы, они, Нина, самые беспонятливые. В любую дурнину верят.
— Не все. Потом я с каждой говорила. Некоторым было стыдно, а некоторые все еще подозревают меня в колдовстве. Я им говорю: колдуньи все старые, как Мельничиха, а я молодая — зачем мне быть колдуньей! — Она весело тряхнула головой.
Солнечный луч прорезался сквозь занавеску, прочертил на ее щеке светлую дорожку, запутался в волосах.
— Когда надаем по зубам контре, вернусь я домой и будем с тобой вместе воевать против всякой дурости. Парней, девок в кучу соберем.
— Мне уже и сейчас Дора, Уля помогают. А теперь и приказчик Виктор Николаевич, я думаю, будет на нашей стороне. Дел у меня тут много. Грамоте учу девчат, в Совете помогаю выправлять бумаги. Но если война начнется…
— Война, можно сказать, началась…
Они замолчали. Во дворе грыз удила и бил копытом землю Сивка: надоело стоять на привязи.
— Еще кататься будешь? — спросил Артем.
— Буду. Поедем в степь?
— Поедем.
За деревней он помог Нине сесть в седло, постоял, провожая ее взглядом, лег на жесткую траву. Звенели кузнечики, разливался в песне жаворонок, знойно дышала прогретая солнцем земля, струила в лицо теплый запах сырости и молодой травы. Над сопками, за круглой горой Жиглет на синей равнине неба паслись белые барашки облаков.
Неумело натянув поводья и смешно растопырив руки, Нина скакала по степи. Он смотрел на нее, на облака, и ему казалось: все, что бы он ни задумал, обязательно сбудется.
Потом они сидели рядом, так близко, что слышали дыхание друг друга.
— О чем думаешь, Артем?
— Я? Сказать тебе? — Он вприщурку посмотрел на нее. — Думаю вот о чем: как только кончится война, я женюсь на тебе.
Она ударила его ладонью по спине, вскочила, взобралась на Сивку и поскакала. Артем пошел следом. У края деревни Нина подождала его, и он пошел рядом, придерживая рукой стремя. Улыбаясь сказал:
— Запомни: теперь ты моя невеста.
Она и на этот раз ничего не ответила, порозовела, отвернулась.
У дома Федота Андроныча стоял Виктор Николаевич. Увидев Нину, он вышел на середину улицы, взял Сивку за повод, остановил.
— Кроме всего, вы, оказывается, прекрасная наездница, — улыбнулся он Нине. Она предложила познакомиться с Артемом. Он и ему улыбнулся, подал узкую, твердую, как дощечка, руку.
— Красногвардеец? Давно мечтаю узнать поближе гвардейца его величества пролетариата…
Артемка молчал. Ему не понравилась вежливо-приторная улыбка приказчика, ощупывающий взгляд круглых глаз.
— Вы сегодня придете на вечерку?
— Нет, Виктор Николаевич, сегодня буду дома.
— Жаль… — Виктор Николаевич отпустил повод, посторонился. Артем еще раз почувствовал на себе его ощупывающий взгляд.
— Склизкий какой-то, — сказал он с неприязнью.
Нина не ответила. У своего дома слезла с лошади, спросила: