— Да, охотился.
— Это без ружья-то? Охотничек… — прыснула Дора.
— Ничего смешного. Я петли ставлю, западни. С ружьем пока не время… Разрешите, я понесу козленка, — попросил он у Нины. — Вы, если не ошибаюсь, дочь здешнего учителя? Ссыльного… Я его очень уважаю. Здесь, в селе, это единственный человек, достойный уважения, даже восхищения.
— Что вы! А я, а Дора? Разве мы не достойны восхищения? — со смехом спросила Нина.
— Разумеется. Вы прелестные девушки, — он прищурился, внимательно посмотрел на Нину. Ей стало неловко под взглядом его желтых глаз.
В деревне Дора остановилась у своего дома, предложила:
— Ты бери обоих козлят. Зачем их разлучать…
— Я одна их не унесу.
— Могу помочь, — вызвался приказчик.
Дома опустили козлят на пол. Они растерянно стояли на тонких, подрагивающих ножках, водили длинными острыми ушами. Нина налила в блюдце молока.
— Кормить хотите? Они так есть не станут. Вы их с пальца. Окуните палец в молоко и в рот… — посоветовал он.
— Откуда вам известны эти премудрости?
— Я охотник. Правда, я охочусь на крупную дичь, но не упускаю и мелкую, если попадется…
В его словах, как показалось Нине, звучал какой-то скрытый смысл. Она резко обернулась. Но приказчик спокойно разглядывал козлят. Лишь в уголках его губ затаилась непонятная усмешка. «Большой умник он, что ли?» — подумала Нина. Она поймала козленка, намочила палец в молоке, сунула ему в рот. Козленок чмокнул губами, присосался…
— В самом деле ест! Соси, миленький…
— Вы не познакомите меня со здешними ребятами и девушками? — Он поднялся, собираясь уходить. — А то я, знаете, со скуки умираю.
— Пожалуйста. Но… — Нина замялась, вспомнив, как приняли ее семейские. — Но я боюсь, что вам, Виктор Николаевич, будет не совсем приятно… То есть не совсем весело…
— Об этом не беспокойтесь. Договорились?
Виктор Николаевич медленно шел по улице, тихо насвистывал. Он насвистывал всегда, если был чем-то доволен. Губы сами собой сжимались в трубочку, сам собой выливался мотив старинного романса. Слов он не помнил, кроме начала: «Все хорошо, все хорошо, грустить не надо…» Все хорошо… Все идет как надо. Со всех сторон жмут на комиссаров. По всему видно, скоро так даванут, что от большевиков останется мокрое место… Грустить не надо… «Торговля» идет отлично. В буреломе, в заброшенной медвежьей берлоге, понемногу прибавляется оружия. Сегодня он положил туда не какую-нибудь берданку, а ручной пулемет! Бережно, как младенца, спеленал его промасленными тряпками и опустил в берлогу.
А девчонки напугали. Подумал, выследили. Как еще не выхватил револьвер. Наделал бы шуму. Этого совсем не нужно. Главное — тишина. Дочь учителя, между прочим, недурна. Неплохо бы затуманить ей мозги… Очень даже неплохо. Бедный приказчик — без пяти минут зять ссыльного большевика…
В доме Федота Андроныча был переполох. Сам купец в смятении бегал по двору, тряс кошлатой бородой. Увидев приказчика, он закричал:
— Где прохлаждаешься?!
— Тихо, тихо, Андроныч, не так круто заворачивайте.
— Разговаривай, разговаривай, тебе, дьяволу, все равно. А тут на добро покушаются. Сволота хлеб из амбаров вытряхивает. Давай живенько спрячем куда-нибудь.
— Сядь! — спокойно сказал приказчик. — Куда спрячешь? Сколько спрячешь?..
Федот Андроныч сел на предамбарок, схватился за голову руками, завыл, как от нестерпимой боли.
— Ой, ой, душегубы, чтоб вам ни дна ни покрышки!
— Да замолчите вы! — свистящим шепотом приказал Виктор Николаевич. — Пусть берут. Придет время — вернете.
— Поди-ка ты к… — Федот Андроныч вскочил, уставился на приказчика бешенными глазами. — Все посулами прикармливаешь. Подавись ты ими! Лошаденок моих замучил, каждую ночь гоняешь, денег сколько выклянчил.
Федот Андроныч трусцой побежал к дому. Виктор Николаевич презрительно сплюнул. Ослеп человек от жадности, разум потерял. С таким болваном недолго и влипнуть.