Он смотрел на косые следы ползущих по стеклу капель и думал о Дэйзи, бредущей по Лоурел-стрит в поисках потерянного дня, как будто день — это вещь, забытая в старом доме. К глазам подступили слезы любви, жалости и беспомощности. Он больше не мог уберечь Дэйзи от того, что ей предстояло узнать об отце, о чем ей так больно будет думать всю оставшуюся жизнь. Но он знал: он должен попытаться во что бы то ни стало остановить ее.
— Джим, нельзя, чтобы она узнала об этом теперь, — сказала Ада Филдинг, а он ответил:
— Это неизбежно.
— Нет, Джим, не говори так.
— Тебе не стоило ей врать с самого начала.
— Я сделала это для ее же спокойствия, Джим. Если бы у нее родились дети, они могли бы быть похожи на него. Это бы ее убило.
— Люди не умирают так легко.
Только сейчас он в полной мере почувствовал справедливость этих слов. Он умирал каждый день, каждый час всю прошедшую неделю, но впереди еще оставался долгий путь мучений.
Харкер несколько раз моргнул, пытаясь стряхнуть накатившиеся слезы, потер глаза кулаком, словно хотел наказать их за то, что они слишком много видели или, наоборот, слишком мало и слишком поздно. Когда он снова открыл глаза, Дэйзи шла вниз по улице, почти бежала с непокрытой головой, в развевающемся на ветру плаще. Она казалась возбужденной, переполненной счастьем, как ребенок, идущий по краю пропасти и знающий, что не будет ни оползня, ни случайного камня, который может подвернуться под ногу.
С карманами, полными вот этих самых камней, он вышел из машины и перешел через улицу, наклонив голову, чтобы защититься от ветра.
— Дэйзи!
Она испуганно вздрогнула, как будто ее окликнул совершенно незнакомый человек. Узнав его, она не сказала ни слова, но он отчетливо увидел, как счастье и возбуждение исчезают у нее в глазах, так меняется лицо человека, истекающего кровью.
— Дэйзи?
— Ты следил за мной, Джим?
— Нет.
— Но ты здесь?
— Ада сказала мне, что у тебя встреча с… — тут он сделал паузу, не желая произносить имя Пинаты, иначе тень за окном стала бы обретать плоть и кровь, — в его конторе. Я прошу, Дэйзи, поедем домой. Если ты хочешь, чтобы я начал умолять тебя, я готов.
— Это ничего не изменит.
— Я все равно должен попытаться, ради тебя самой.
Она отвернулась, на лице скептическая усмешка, скорее даже еле заметное движение губ.
— Как быстро люди готовы делать что-то ради меня, а не ради самих себя.
— У живущих одной семьей все общее. Это невозможно разделить на твое и мое вот так просто.
— Тогда перестань твердить, что это делается ради меня. Если ты хочешь сказать, что во имя спасения нашего брака, так и скажи. Хотя прозвучит куда менее благородно, верно?
— Пожалуйста, оставь иронию, — попросил он устало, — речь идет о слишком важном.
— Так о чем идет речь?
— Ты не понимаешь, к какой ужасной катастрофе приближаешься.
— А ты понимаешь?
— Да.
— Ну скажи мне.
Он промолчал.