– Эля, что с тобой?!
Враз помертвевшему Донкату не надо было спрашивать Декстера, то же самое у него, или нет. Он и так знал. Из пустых глаз той, что еще минуту назад была его любимой, на Степу смотрела то самое небытие, которым он тоже должен был стать. Ему была уготована та же участь. Но его спас туман. Его спасло «Белое место». А почему оно не спасло Селену? Или это от того, что Степе с самого начала не глянулись эти картины?
Тяжело хлопнула дверь: это в кабинет ворвался Равазов. Влетел и замер, глядя на полные ужаса лица Донката и Декстера.
– Что? – Степа повернулся к нему просто так, даже не отдавая себе отчет, что он с кем-то говорит.
– Там в залах несколько десятков случаев поражения от картин, – с каждым словом Равазов говорил все тише и тише, видя, что тут происходит что-то странное. Он окончательно замолчал, увидев состояние, в котором находились Селена с Элечкой.
– Такие же, как у вас.
Степа повернулся обратно.
– Селена, ты меня слышишь?
– Да.
КосмоБог, это голос? Это ее голос? Это же робот. Дешевый автомат, в который даже функцию распознавания интонации не поставили.
– Селена!
– Эля!
Без толку. Декстер со Степой просили, умоляли, звали. Хлопали по щекам, трясли за руки, прижимали к себе, целовали – ни-че-го. Перед ними так и остались две пустых оболочки. Оживленные куклы, не способные ни на какие эмоции. Да, они узнавали Степу и Шойса. Они даже здоровались. Вот только от таких приветствий на глаза наворачивались слезы. Ни Селены ни Элечки больше не было в этом мире. Степа с острой болью вспомнил две искры, промелькнувшие перед ним во время боя (если его можно назвать так) с решеткой. Неужели?
Он схватился за картину, и с проклятьем отбросил ее. Пустышка. Мертвечина. Даже не пустая картинка – на самом деле мертвый материал. Буквально. Ни полотно, ни рама больше не были собой. Теперь это были два безжизненных куска непонятно чего, чья пустота чувствовалась даже руками. Неведомое «нечто» забрало с собой все, что можно. Любой намек на жизнь.
Донкат развернулся. Но почему живы Элечка с Селеной?
Многострадальная дверь кабинета распахнулась с пушечным грохотом, отлетев в сторону, как будто сделанная из тонкой фанеры.
– Селена, Степа, Декстер, Эля!
На пороге возникла плотная фигура Соловья. Черная коса метнулась из стороны в сторону, блеснул полированный череп: космоштурм изучал диспозицию.
– Степа!
Донкат повернулся. Соловей, сдирая с уха пластину супер-фона и морщась, мгновенно оказался рядом с ним. Взял за плечи, заглянул в глаза. Повернул к свету, попытался проверить пульс. Короткий взгляд на Селену, Элечку – и обратно, к Степе.
– Я жив, – монотонно сообщил Степа. Ему сейчас было все равно.
– Нет, только не это, – выдохнул Соловей и повернулся к саксу. – Шойс, ты-то как?
– Как-то, – нахмурился Декстер.
– Ну хоть что-то, – облегченно выдохнул космоштурм. – Хоть кто-то. Что с ними?
Он кивнул головой на Степу.
– Ничего, – пожал плечами сакс. – С ним, ничего.
– Я жив, – еще раз подал голос Донкат.
– Все вы живы, – горько отозвался Соловей. – Только толку с того?
– То есть? – Степа подвынырнул из своего страдания. – Это что, не только с нами произошло?
– Если бы, – с той же горечью ответил космоштурм и резко развернулся к нему. – Так ты в порядке?