Мир человека в слове Древней Руси: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Чужое на протяжении всего древнерусского периода остается незнаемым и пугающим. Оно всегда противопоставлено своему: «Дѣлай свое, а чюжего не съглядай!» (Менандр, с. 14); то же и в бою: «Луче бы ны есть приятъ я [их] на чюжеи земли, нежели на своей» (Сказ. Калк., л. 230б).

Из законодательных текстов мы знаем, что именно в феодальном мире могло быть чужим (или своим): нива, поле, земля, дерево, сад, лес и вода, стадо и отдельная животина, храмы и вещи, рабы и холопы; такое свое и чужое всегда следовало различать.

Одновременно возникает и представление о чуждом, хотя еще долго оно было слито с образом чужого — того, что тебе не принадлежит. Чужими в таком смысле могут быть город, земля, страна и вера, люди. «Отъ чюжихъ варваръ нашествия» боятся всегда (Пандекты, л. 350б; в болгарском варианте замена: мръзкыхъ). «Язъ не хочю блудити в чюже землѣ, но хочю голову свою положити в отчинѣ своей», — с достоинством говорит Ростислав Берладник (скиталец, не имевший родового гнезда) перед решительным боем за Галич (Ипат. лет., л. 230б, 1189 г.). Горестна судьба бездомного князя: «избѣжавше же ему въ страны чюжи и тамо животъ свой сконца и разверже» (Чтен. Борис. Глеб., с. 14). «Чуждестранние» [т. е. иноземцы] (Патерик, с. 90) враждебны, и каждый, кто побывал за рубежом, ища там спасения или помощи, дома навсегда останется под подозрением. Наши предки полагали, что такой человек не просто странный, но чужой, хотя бы и немного, но уже не свой.

В высокой речи долго сохранялась также книжная форма слова. «Не воздеваем рукъ нашихъ к богу туждему!» — говорил еще Иларион (л. 198б) и позже вслед за ним многие другие проповедники вплоть до XIII в. «И донелѣ же стоить миръ, не наводи на ны напасти искушения, ни прѣдаи насъ въ рукы чюждиихъ» (Иларион, л. 198б). Таково представление о собирательности неизбежного — о чуждом и враждебном человеку.

В «Русской Правде» встречаем только русскую форму чюжой. Тут все просто и очень конкретно; «кто всяжеть [сядет] на чюжь конь», «кто крьнеть [купит] чюжь холопъ», «кто переиметъ чюжь холопъ», «кто чюжь товаръ испорътитъ», «что будетъ чюжего взялъ», «кдѣ любо съ чюжими кунами», «въ чюжю землю» увел и т. д.; все это — чужое имущество и чужие подневольные люди, которые противопоставлены своим, своему. Такое же представление, основанное на конкретных имущественных отношениях, с начала XIII в. отражается и в текстах других жанров. Вот примеры: о татях (злодеях) — «понеже праздны пребысте весь животъ свой, крадуще чюжаа труды» (Патерик, л. 135); о чужой земле (не своей, не собственной) — «и повелѣ жити, не преступая, въ чюжей части земли» (Жит. Ал. Невск., с. 2).

Русская форма слова (чужой) выражает обычно имущественные отношения, тогда как высокое книжное слово (чуждый) по-прежнему сохраняет все оттенки значения, передающего отвлеченный смысл чуждого, непонятного и потому неприемлемого. В известной мере такое распределение двух форм возникло под влиянием переводных текстов. Издавна греческое héteros "другой, иной, противоположный" переводилось словом чюжь, а allótrios "чужой, чужестранный, чуждый, враждебный" — словом туждь (или щюжь). Так, например, в древнерусском переводе «Пчелы» (для которого характерны, впрочем, и другие соответствия греческим словам) pélas "соседи, близкие" передается словом чюжь (чужого не берут), а сочетание со словом xénos "иноземец, чужестранец" соответствует выражению по чюжимъ землямъ (с. 85). Представление о том, что является чужим, и мысль о чуждом еще не разошлись окончательно; они и представлены как бы в разных сферах системы. То, что чуждо, — книжное представление, чужое — всегда конкретно, понятно и является народным. Еще не выделились признаки, на основании которых определяли «свое» в отношении к «чужому» и в отношении к «чуждому». В «Пчеле» определение чуждий (allotría) приложимо к словам тайна, земля, грехи, хвала, красота, а чужий (т. е. другой: héteros) — к словам добро, напасть, имущество. Добро и имущество всего лишь «чужие», поскольку они не чужды и тебе самому. В слове чужой содержится мысль о странном и непонятном, но это не значит, что оно неприемлемо вообще.

Чужой может стать также гостем. Обычно, говоря о слове гость, вспоминают латинское hostis "пришелец", "чужеземец" (и даже "враг"). Но в более близком к славянам древнепрусском языке gasto — "участок (поля)" (Топоров, II, с. 169), и это меняет отношение к древнему значению слова. Разные проявления одного корня иногда выявляют исконную противоположность смысла, свойственного самому корню. Если сравнить латинские hostis и hospes (последнее — сложное образование: *hosti + pet), которые значат "хозяин гостя", а затем сопоставить латинское hostis "враг" и готское gasts "гость", станет ясно, что в древности чужак враждебный воспринимался как враг, однако чужак, принимаемый в доме, был гостем (Бенвенист, 1969, I, с. 88, 92). Не так уж далек от истины был и А. Шлецер, полагая, что гость и господин (господь), в сущности, одно и то же (1874, с. 456—457). У самих славян слово гость долгое время оставалось двузначным (и "недруг", и "друг"); выражаемое им понятие — недруг, который может обернуться другом, гость и хозяин одновременно. Двойственность смысла определялась разным положением «гостя»: каждый мог стать гостем, придя в чужой дом; вместе с тем разного рода мужские пиры и застолья (так называемые гоститвы) происходили в складчину, поэтому сам хозяин дома, где это происходило, являлся в то же время гостем на общем пиру. Из этого ясно, что гость — это тот, кто гостит, не имея права на пищу; пища (пир и еда) определяла особый уровень отношений в том, что считалось гостеприимством. Накормить — значит сделать чужого человека своим. Сопоставления с древними языками подтверждают это предположение; гость — это чужеземец, которому по закону гостеприимства предоставляют кров, но которого не наделяют пищей (ЭССЯ, вып. 7, с. 68). Гость — чужак, с чужой стороны, пришедший с безлюдного поля. Гость и чужой всегда пришельцы, они противопоставлены домашним, и этот контраст вполне очевиден: «Придете вси мужи и жены, попове и людье, и мниси и бѣлци, богати и убозии, домашний и пришелци, — сберитеся и послушайте мене!» (Поуч. чади, с. 402).

Точно так же впоследствии и однокоренное слово погостъ означало место владения, выделенного не по родовому, а по социальному признаку; это явление было связано с определенной мерой налогового обложения в феодальном обществе. По словам летописца, княгиня Ольга произвела налоговую реформу в 947 г.: «Иде Вольга Новугороду и устави по Мьстѣ повосты и дани и по Лузѣ оброки и дани и ловища, ея суть по всей земли знамянья и мѣста и повосты» (Лавр. лет., л. 17; в других списках: погосты). Погостъ — это место, где собираются «гости», но скорее всего — место, где производят что-либо, т. е. поля и пашни.

Очень рано слова гость и купець стали обозначать одно и то же лицо — торговца, приехавшего со своим товаром в сопровождении дружины (товарищей своих). Гость идет по большой торговой дороге, которая называется гостиной (Откровен. Авр., с. 33), но он же и ездит за подарками для «своих» (это — гостинцы). В русских текстах XII—XIII вв. говорится уже о «купцах», но в самой древней части летописи — в «Повести временных лет» никаких купцов еще нет, «гости» же упоминаются только в старых легендах.

Олег, подойдя с дружиной к Киеву, выманил Аскольда и Дира, сказав; «гость есмь, идемъ в грькы» (Лавр. лет., л. 8), случилось это в 882 г. После 945 г. сохранились остальные, дошедшие до нас упоминания о древнерусских гостях. Они указаны в договоре Игоря с греками; слово гости чаще в сочетании «съли и гостье» употребляется собирательно и с уважением (у послов печати золотые, у купцов — серебряные, но во всем остальном они равны). Гости — не просто купцы, это княжеские люди, которые привезли товары в столицу Византии и просят покровительства императора на время своего «стояния».

В том же 945 году, когда древляне пришли к Ольге, убив ее мужа, Ольга сказала им: «Добри гостье придоша!», и ответили ей древляне сокрушенно: «Придохомъ, княгине», и просили они Ольгу пойти замуж за их князя за Мала. Однако наутро «посла по гости» гневная княгиня, и прямо в ладье бросили их в яму, заранее отрытую, и забросали живых землею. «Приникъши Ольга и рече имъ: "Добра ли вы честь?"; они же рѣша: "Пущи ны Игоревы смерти!" — и повелѣ засыпати я живы» (Лавр. лет., л. 15, 156). Точно так же поступил Олег с Аскольдом и Диром, которых вероломно убил и захватил их город. Таково представление о госте, идущее от языческих времен; летописец не скрывает, что говорит о князьях-язычниках; чужак всегда враждебен, отношение к нему не может быть иным. Такое же понимание гостя и в «Русской Правде»; «гость — изъ иного города, или чюжеземьць» (Пр. Русск., с. 49). И только в начале XII в. Владимир Мономах поучает детей своих: «Боле же чтите гость, откуду же к вамъ придеть или простъ, или добръ, или соль [посол]; аще не можете даромъ [подарком, тогда] брашномъ и питьемъ: ти бо мимоходячи прославить человѣка по всѣмъ землямъ любо добрымъ, любо злымъ!» (Лавр. лет., л. 80б). Однако это — рассуждение на богословскую тему; Владимир оставался таким же вероломным, как и его предки, и с гостями не особенно церемонился.

В конце XII в. слова гость и купец сближаются по смыслу. «Что есть жена зла?» — спрашивает Даниил Заточник и повторяет известное изречение: «Гостинница неуповаемая, купница бесовская!», т. е. сообщница бесов. Играя словами, автор уже понимает, что гость и купец — равные названия для одного и того же лица, употребляемые, может быть, в зависимости от обстоятельств, в которые это лицо попадает: находится торговец в пути или уже приступил к торговле. Некоторое время купець и гостинникъ обозначали одно и то же (Поуч. свящ., с. 109); но гость еще не купец. Гость — чужедальных земель человек, чтобы жить, он торгует, вот его и называют купцом. Гостинньца — место пристанища, куда помещают всех гостей, а не только купцов; живут они с осторожностью, с оглядкой. «Аще ли кто, яко ее много съключаеться, страньнъ и бездомъкъ въ гостиньницю придеть, недугомъ одержимъ», так особенно того в стороне поселить, на всякий случай (Устав Студ., с. 345—346). Гость — понятие более широкое, чем купец. Оно собирательно, именно поэтому для обозначения купца и было создано конкретное слово гостинникъ.

Гостя встречают на празднике (Кирик, с. 27; Пандекты, л. 235), его непременно угощают (Пандекты, л. 295) — устраивают гоститву (по другим спискам — пиръ; ср. Михайлов, 1912, с. 91), т. е. прием гостей, угощение, пиршество; того же, кто еще и кормит гостя, называют кормитель или гоститель (Пандекты, л. 157). Гостьба означает и "пир", и "торжище", гостебникъ — и "гость" и "купец". Все это разнообразие лиц и состояний сохранилось почти полностью в ритуале русской свадьбы, в котором «гости дорогие» (они же купцы) ведут торг за хозяйскую дочь. При этом «гости» и «дружки» навсегда остались воплощением двух полюсов враждебности: это два клана, каждый со своими обычаями; на свадьбе, кроме того, они могут быть в разных одеждах или, по крайней мере, в одежде разного цвета. Свадьба — игра, но на ней все всерьез; сталкиваются свои и чужие. Однако пир-пированье для того и ведут, чтобы стал гость другом и братом. Свадьба — не просто женитьба, но породнение кланов; отсюда и такой элемент обряда, как переодевание в доме жениха.

Вот и наша сказка кончается: чудище странное обернулось гостем прекрасным, а затем — за пирок да за свадебку, и стал он своим, дорогим и желанным, какого судьба нарекла, — суженым.

Заключая этот рассказ, обратим внимание на одну подробность в истории слов «поля враждебности». Свой — всегда свой, он указывается безо всякой оценки и без уточнений. Достаточно того, что он твой друг, постоянно с тобой, твой родич и потому связан своей судьбой с тобой навсегда. Постепенно ряд «своих» все растет, ряд пополняют новые лица и типы, но становясь «своим», человек одновременно как бы обращается в безликую массу того, что и есть родня.

Чужак же всегда имел оценочные определения. Собственно, именно с подобных оценочных признаков позднее и «снимается» представление о чужом — это диво «чудное», чудо-юдо поначалу, а потом и «странное» (ибо приходит с чужой стороны), а позже еще и «кромешное», ибо таится в «укроме» и «окромѣ» нас, даже «опричь» нас, т. е. вне нашего мира — кромешная сила, опричное зло («опричники»), которых остерегаются как чужого, странного, кромешного — чуждого. Но как ни расширяется мир в глазах человека, в этом мире всегда остается нечто — чужое, неясное, что в сознании и отмечают темной краской: и оттого, что «чужая душа — потемки», да оттого еще, что в белом свете «своих» бросаются в глаза только черные тени «чужих».

Враг противопоставлен другу — это непреложно устанавливается по тем высказываниям, которых так много и в «Пчеле», и в летописях. Друг — побратим, сторонник, который иногда ближе даже родственника по крови. Кто же тогда враг?

Если рассмотреть близкие по смыслу слова других языков, окажется, что враг — отверженный, тот, кто извержен из рода, наводит беду на всех остальных, он всегда зол, к нему относятся с неприязнью остальные члены племени. Отсюда такие значения слов: ворожить — накликать беду, вредить, вороˊжа — жеребьевка (при которой, возможно, и решалась судьба врага). Со временем перенос значения шел по линии отвлеченно понимаемого злого духа; врагом стали называть беса, дьявола, сатану. Происходило это не без влияния греческих текстов, в которых echthrós (т. е. собственно "враг, внушающий ненависть", сам этот враг — ненавистный, враждебный и злой) стало пересекаться со значениями слов дьяволъ и демонъ (Ягич, 1902, с. 69, 86; Сперанский, 1960, с. 138). Сначала происходило это только в описательных выражениях, вроде таких: злокозненный врагъ, прельстительный врагъ, вечный врагъ, вражья сила, невидимый врагъ и др.; но со временем стало ясно, что именно такой враг (враг христианства) причастен к тем бедам, на которые один человек обрекал другого. В рассказе 1175 г. об убийстве князя Андрея Боголюбского действует подобный враг, он подбивает на смертное дело «скверныхъ и нечестивыхъ пагубоубийственныхъ ворожбитъ своихъ» (Ипат. лет., л. 2086); ворожбитъ в этом тексте — злодей, злоумышленник. Да и слово вражда в древних текстах означает "месть"; свой, становясь чужим, идет войной.

Кирилл Туровский, как и другие церковные писатели XII—XIII вв., во всех случаях предпочитает именно слово врагъ, только иногда заменяя его словом противные («подавая благословение князю на противныя побѣду» — Кирил. Тур., с. 34), когда речь шла об очевидных противниках на поле боя.

То же самое находим и в русских текстах XII в.: противные выступают в непосредственной стычке, в бою; и в переводе «Пандектов», как и в других переводах того времени, мы встречаем слово противные (в болгарском тексте ему соответствуют суперникъ или губитель). Противникъ — новое для русских слово, оно появилось в Паннонии, это — калька с греческих слов того же значения (их много, и все они начинаются с префикса «анти-» в значениях "перед", "против"). Слова противникъ или супостатъ — типичные «переводы» греческих слов с помощью славянских морфем. Уже в русском переводе «Пчелы» XIII в. все подобные слова передаются словом супостатъ (и только echthrós — русским врагъ). Если сравнить с «Пчелой» тексты одного какого-нибудь раннего автора, окажется, что уже в XI в. осознается разница между всеми такими врагами. В «Поучениях» Феодосия Печерского рассказывается, как Моисей проводит евреев по «Чермному» морю, по дороге он топит «их врагы» (Поуч. Феодос., с. 7); говоря о своих заботах, Феодосий упоминает супостатов «наших» или «своих» (с. 3, 13), и только когда речь идет о том, что противополагается богу, автор утверждает: нехорошо, если станешь «противникъ богу быти» (с. 4). Безликая злая сила проявляется в конкретных отношениях: против бога — противник, против другого человека — супостат. Противник всегда против, супостат — соучастник в деле (приставка су- с таким же значением, что и в слове су-пругъ).

Супостатъ — излюбленное слово в древнейших переводных текстах; супостаты всегда определяются точным отношением: наши, ваши, мои, супостаты кому-либо (тебе или мне); так же и в русских списках церковных текстов. С супостатами борются неустанно: «О злаа и лютаа ми супостата, не прѣстаю, ни почию, до съмерти ваю боряся с вами!» (Патерик, л. 168); супостатъ в этом тексте — враг, который уже приступил к военным действиям. «И падоша мнози врази наши — супостати — предъ рускыми князи» (Ипат. лет., л. 267) — враги постоянны, супостаты же выявляются в момент битвы; князь половецкий— также постоянный враг Руси: «То есть ворогъ русьстѣи земли!» (Лавр. лет., л. 228, 1095 г.). Афоризмы «Пчелы» прямо говорят о такой противоположности слов: «супостатъ и врагъ» — это соответствие греческому polémios hegētéois "выступивший против тебя враг" (Пчела, с. 122). Ср. в гадальной книге: «или хочеши вѣдати врага своего [обнаружить его] прогнание или побѣду на супротивника своего [как его одолеть]» (Лопаточник, с. 27). Не «противник», который против, но «супостат», который поднялся против тебя, — вот что в центре внимания древнерусского книжника. Враг всюду, и он не дремлет, тогда как супостат на виду, он на линии боя — именно это отличие от противника или врага и важно указать.

Несмотря на обилие синонимов, враг всегда показан в отношении к положительному герою, к доброй силе. В «Сказании о Мамаевом побоище» начала XV в. противники Дмитрия Донского и его соратников названы так: враги, противные враги, супротивные или противные (говорит княгиня Евдокия), противники (говорит Дмитрий Боброк), супостаты (говорит Сергий Радонежский). По отношению к Олегу Рязанскому и Ольгерду, сподвижникам Мамая, Дмитрий Донской назван всего лишь словом недругъ, а по отношению к Мамаю нет никаких упоминаний о враждебной ему стороне. Злая сила вообще не имеет врагов, потому что она сама — враг. Пристрастность и субъективность средневекового писателя поразительны, но они отражают реальное впечатление о распределении врагов, противников и супостатов — это всегда чужие.

Отметим еще одну подробность слова врагъ; становясь обозначением беса, оно, уже по христианским понятиям, не может обозначать неприятеля-человека, на смену слову врагъ приходит русская полногласная форма ворогъ. В Древней Руси именно ворогъ — постоянное обозначение недоброжелателя или неприятеля. «А рькуче ему: — Кто тобѣ ворогъ, то ти и намъ!» (Ипат. лет., л. 203, 1174 г.); «А се Игорь — ворогъ нашего князя» (л. 349) и др. Примеров слишком много, как много в те времена враждебных отношений и между князьями, и между их подданными. Возникает также множество слов, уточняющих смысл таких отношений: вражебникъ — кто-либо, враждебно настроенный, в системе понятий это хуже, чем просто «ворогъ»; сувражьники — те, кто поднимаются против кого-либо совместно, и т. д. Когда ключник Амбал и другие заговорщики убили князя Андрея, Кузьмище Киянин, который хотел закрыть тело убитого князя, крикнул ему: «Вороже! сверзи коверъ ли, что ли, что постьлати или чимъ прекрыти господина нашего!» (Ипат. лет., л. 208б). Пример этот примечателен: вчерашние вассалы, слуги одного господина, сегодня уже не могут считаться равными, так как убийца перестает быть другом, он выявил свои враждебные чувства, и потому, конечно же, стал ворогом.

Однако и ворог — не обязательно супостат, который всегда виден. Вот как галицкие бояре кричат князю Владимиру, который вместе с матерью бежал из города: «А се твои ворогъ Настасъка!» (Ипат. лет., л. 201, 1173 г.) — смотри, князь: та, которую любишь и которой веришь во всем, она — самый лютый твой враг: ведьма, ворожея! Только после того, как сожгли Настасью, горожане снова призвали Владимира Галицкого на княжение.

Здесь такая же четкая грань: у «своих» и «чужих» заметнее чужое. Друг и товарищ тоже «свои», и оттого они незаметней в своем отношении к врагу, незаметней оттого, что понятней. Перед высшей силой — противник, перед равным — супостат. Но нет для древнего русича слабого, или нехитрого, или бессильного ворога; злая сила внушает почтение, но ясно одно: враг — не обычный ворог, он другом не станет!

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЖИЗНЬ И СВОБОДА

Ибо жизнь — это постоянное движение, и она вращается на месте, если не может двигаться по прямому пути.

Т. Гоббс

Все, что связано с существованием живого организма и прежде всего человека, славяне обозначали корнем жи-. Корень этот древний, восходит к индоевропейским временам (gi-), форма его жи- уже славянская: в начале нашей эры древнее г заменилось на ж по закону славянской палатализации (русскому живот соответствует, например, литовское gyvata).