Судный год: читать начало книги онлайн

Колокол на Старой Северной церкви с белым шпилем, укутанным в шуршащий от ветра небесный целлофан, бьет двенадцать. Сегодня он звучит еще враждебнее, чем когда шел сюда в прошлый раз. Покачивается в воздухе солнечная нить, продетая в зияющее ушко звонницы. И сразу вслед за колоколом, разрывая целлофановую завесу и возвещая новый день слушаний в суде, беззвучно кричит ржавый металлический петух, которого три сотни лет назад неизвестный английский архитектор запустил над шпилем.

Возле хвоста очереди заляпанный грязью зеленый джип с затененными стеклами мерцает аварийными огнями. Мне на секунду показалось, что уже где-то видел его.

Позавчера вечером перед концертом зашел пообедать в маленький ресторанчик здесь, в центре города. Привычно устроился в дальнем углу – максимальный сектор обзора – и начал изучать меню. На другой стороне улочки виднелось безжизненное здание суда. Меня как магнитом тянет в эти места. И вдруг увидел в дверях Лиз и своего Защитника! Поначалу даже решил, что обознался. Но нет, то была она, Лиз, которая как раз в этот момент складывала мокрый зонтик, поэтому и не заметила меня. Защитник же вообще глядел в другую сторону. Да и в ресторанчике было полутемно, на столах уже горели свечи. Она была в своем медово-золотистом мерцающем пальто и черных брюках, которые я так хорошо знаю. Тысячу раз видел, как, предвещая близкое счастье, они соскальзывают на пол.

Что-то подсказало, что подходить не стоит, и я нырнул поглубже в меню, загородившись от них. Моя женщина и мой Защитник расположились у стойки бара. Синий зонтик примостился у его огромных коричневых туфель с разговорами… Выглядело все это так, будто они хорошо знакомы друг с другом. Защитник что-то увлеченно рассказывал. Иногда дотрагивался до ее руки. Она весело смеялась. Хотя с того места, где я сидел, рассмотреть было трудно. Они выпили и, к счастью, быстро ушли.

А я ночью долго не мог заснуть. Почему она никогда не говорила, что знает его? Но ведь это она дала мне его телефон… Если нужно обсудить с адвокатом, то можно днем или по телефону. Но не вечером в ресторане за стойкой бара. Со мной пойти в ресторан она всегда отказывалась.

На следующий день Лиз пришла ко мне. И на следующий после следующего. Было так же, как всегда, или даже еще лучше. Каждое наше свидание лучше предыдущего. Но про поход в ресторан с моим Защитником ни словом не обмолвилась! Черт возьми! Что же это все-таки значит? Конечно, отчитываться передо мной она не обязана… Но странно… Чего-то очень важного в ней не понимаю. Не по-ни-маю! А может, она обсуждала с ним предстоящий развод? На тот случай, если я все-таки скажу «одно слово»… Ну да! Как же… размечтался! Расспрашивать ни ее, ни тем более Защитника, я, конечно, не мог. (У нее своя жизнь, куда она, как видно, меня пускать не собирается… еще недостаточно близки… когда-нибудь потом…) Ждать пришлось еще три месяца…

В зале муниципального судоговорения переливается красно-белыми полосами исполинский флаг государства – неизбежная вещь казенного правосудия – со сверкающим орлом на древке. В орлином взгляде что-то сардоническое. Рядом с ним такого же размера бело-голубой штандарт штата Массачусетс с золотой бахромой.

Мой процесс движется, растет сам собой, словно часть природы, не зависящая ни от меня, ни от адвоката, не зависящая вообще от человека.

На возвышении в центре окруженный пустотой судья 2, верховный жрец ритуала человеческих жертвоприношений на алтарь закона, под портретом (уже под самым потолком) еще более грозного судии. Наверное, выше лишь Господь Бог? С места, где я сижу, видна только лысая голова судьи 2 и его неестественно белая рука, лежащая на столе. Публика на судей всегда должна смотреть снизу вверх. Женообразное правовое юрлицо, уставшее наслаждаться жизнью. Глаза сияют тусклым отсветом закона. Непохоже, что он всю предыдущую ночь маялся бессонницей и думал о тех, кого предстоит судить… Говорят, волосатый судья – плохая примета; лысые человечней, в них жизненной силы меньше… Не бойся суда, бойся судьи…

Страшно представить всю тяжесть, взваленную им на себя. Всего несколько исправительно-карательных слов, и сразу же полностью изменится жизнь другого человека. Не пошевелив ни единым мускулом в лице, перекраивает своими тупыми судейскими ножницами чужие судьбы. Выбрасывает из широкого рукава назидательный жест, подтверждающий приговор. Потом, покачивая толстым указательным пальцем – окольцованный золотом перст судьбы? – с какой-то жутковатой легкостью, точно отпуская грехи, роняет на голову осужденного увесистое отеческое наставление-напутствие («И больше никогда так не делайте»). Я не удивился бы, если бы на стене появились для всеобщего обозрения титры с этой фразой, набранной крупным шрифтом.

Внизу за барьером шепчутся, копошатся казенные юристы, секретарши, помпроки. Судебный оркестр настраивает инструменты. За три месяца моего процесса уже много страшных историй о том, что здесь происходило, довелось услышать. Каменный пол в зале усеян следами раскрытых преступлений, незримыми осколками разбитых судеб. Несмотря на то что топчут их здесь годами, и теперь еще легко пораниться. Я, Бостонский Ответчик, хорошо знаю, что часть из этих осколков превратилась в пыль. Мертвый сухой воздух царапает щеки, как стекловата. Ничто живое – ни цветы, ни растения – тут не выживает.

Близится время суда. Моего Защитника в зале нет, и я подумал: вообще не придет и снова останусь беззащитным перед законом.

Голова судьи 2 не торопясь сканирует начальственным взглядом тех, кого Бог послал ему судить сегодня. Заносит их лица в длинный список у себя в голове. Помечает поднятием бровей меня и продолжает придирчивый осмотр. Утыкается в свои бумаги.

Вызывает к барьеру мистера Грегори Маркмана, и смущенный Ответчик просит перенести слушание, чтобы дождаться его Защитника.

– Ну что ж… Если ваш адвокат удостоит нас своим долгожданным присутствием в течение следующего часа, то мы вернемся к слушанию позже, – неожиданно соглашается судейская голова. Посредине ее мелькает извилистая улыбка. – Можете пока сесть.

Должно быть, это здесь вполне принято, что адвокат опаздывает. Очень надеюсь, что все-таки он удостоит… В советской России не стали бы дожидаться какого-то несчастного адвоката. Сейчас же и собственный Защитник, который, правда, пока так и не появился, и народ в зале… Так что…

Голова судьи 2 приступает к слушаниям по делам других обвиненных. А я, пока суд да дело, оглядываюсь по сторонам. Пытаюсь запомнить, как вершится местное правосудие. Память у меня все больше становится похожей на бесконечный лабиринт, отыскать в нем что-нибудь всегда непросто. Стенки в лабиринте прохудились, и события просвечивают друг сквозь друга.

Может, когда-нибудь опубликую свои многословные записки о деле Истицы Инны Наумовской против Ответчика Грегори Маркмана, переплетающемся все теснее с тем, что происходит между мной и Лиз, женой помощника прокурора. Любовь во время суда. Нарратив обвиненного и влюбленного. В нем мелкие детали – плотные, тяжелые метафоры, подогнанные впритык, – будут весить больше, будут важнее самого процесса. Улягутся на предназначенные им места под действием собственного веса, так что не останется щелей. Превратятся в контрафорсы, удерживающие всю постройку. Будут первым, что увидит читатель…

Ведь то, что мне, Ответчику, иногда удается отстраниться, взглянуть на себя со стороны – сразу в двух ракурсах: и зрителем, и участником, – совсем не значит, что я неискренен перед теми, кто будут читать этот текст. Или услышат просвечивающий сквозь него лирический подтекст в его непритязательной раме реалистического любовно-судейского сюжета, или будут возводить крышу сверхтекста из других моих историй для него… (Уже в само́м твердом мужском слове-вывеске «… текст…» есть отстранение, вбитое в него с обеих сторон утроенными гвоздями многоточий…) А может, еще и потому перехожу я с первого лица на третье, что не так уж хорошо знаю свое первое, а с третьим удобнее… Да и память на самое важное в третьем лице более отчетливая. Большое видится на расстоянии. (Было бы четвертое, часто использовал бы и его, чтобы еще больше от себя отдалиться.)

Сложный тяжелый запах, в котором много незнакомых людей оставили свои следы. Взволнованно накрашенная женщина уже не интересующей Ответчика профессии ободряюще мне подмигивает. Мы все тут должны помогать друг другу. Я опускаю голову в знак благодарности. Шапка-невидимка, которую пытаюсь натянуть поглубже, когда приходится сидеть в залах слушаний, сегодня, должно быть, не работает.

Помощник прокурора стоит за барьером, прикрыв веки и скорбно сгорбившись. Металлическая заколка, удерживающая бархатную шапочку на темени, торчит, как маленькая антенна, ввинченная в голову. Задумчиво покручивает поникший кончик правого уса. Точно настраивает миниатюрный приемник, спрятанный за щекой. Чтобы принять важный сигнал из космоса – по какой статье обвинять? – перед тем как приступить к своему выступлению. Под слабое шуршание бумаги начинает монотонно бубнить, не затрудняя себя даже минимальной огласовкой согласных. Какое-то совсем уж невнятное обвинение. Надолго останавливается, давая возможность сидящим в зале осознать всю тяжесть содеянного обвиняемым. До того как выплюнуть новую фразу, долго и тщательно ее пережевывает. Нелегко дается ему эта работа…

Положив огромные руки на барьер, еле слышно вскрикивает после каждого его слова, как от удара кнутом по щеке, обвиняемый негр из «Хижины Дяди Тома» в блестящей, цвета дегтя рубахе навыпуск и вытертых на коленях джинсах. Влажные глазные яблоки сведены к переносице. Раскрытый рот не издает, но заглатывает в себя слова. Лицо сморщилось и скривилось, будто вместе с ними только что втянул муху. Его адвокатесса – худая женщина в неожиданно короткой юбке и с тяжелой сумкой через плечо. Очень грустное, запоминающееся лицо с приклеенной к нему лягушачьей улыбкой не отличается ни одухотворенной красотой, ни красотой заурядной. Ни даже миловидностью. Сильные, стремительные ноги из другого (более человеческого?) мира, вынужденные без толку переминаться, тратить время в этом мертвом казенном месте.

Липкий страх исходит от всего тела ее клиента, раздувается под рубахой, каплями светящегося пота стекает по широкой наивной физиономии с толстым размазанным носом. В чем-то серьезном его обвиняют. И он должен молчать, смиренно склонив повинную свою голову. Похоже, обвинение происходит для него слишком быстро. Все мы, обвиненные, должны молчать в суде и покорно подставлять свои головы под обрушивающиеся на нас приговоры. Пройдет еще пару минут, голова судьи 2 произнесет несколько бесцветных фраз, и вся жизнь его изменится.

Маленькие жесты длинных пальцев адвокатессы отслеживают меняющееся направление обвинительной речи помощника прокурора. Помогают клиенту следить за ней. Судя по выражению лица, она явно считает себя самым умным человеком в этом зале. Может, она и права. Но короткая юбка-то зачем? Вот она подходит близко к барьеру, и Ответчику удается прочесть табличку на правой груди. Джессика Каллахан, эсквайр. Я вспоминаю старичка-констебля в форменной фуражке у меня дома. Дочка на папу совсем непохожа.

Волна шуршащей бумаги, идущая из-за барьера, оседает темной пеной вздохов на скамьях для публики… Еще семь-восемь обвиненных вместе с их адвокатами. В первом ряду молодая дама в серебристом норковом манто с двумя сопровождающими – опекунами? защитниками? телохранниками? – по обеим сторонам. Немного вульгарная пластмассовая физиономия с ярко накрашенными лиловой помадой губами. Все время что-то поправляет, как видно, мучается, что рядом нет зеркала. Интересно, в чем ее обвиняют? Своровала деньги любовника? Подделка завещания слишком внезапно умершего мужа?

Все остальные – молодые здоровые мужики, в основном мосластые негры, хотя попадаются и ирландцы с красными жилистыми шеями или бритоголовые с широкими обручами лоснящихся от времени ремней на застиранных джинсах. Судят за драки в ночных клубах, за избиение жен, любовниц, за угрозы, за драки с мужьями… за что только не судят… Другая жизнь, о которой я ничего не знаю…

Если прислушаться, какое-то невнятное шуршание различаешь в зале. Словно вокруг обвиненных носится небольшая стая никому не принадлежащих фраз, и в них все чаще мелькает «факинг приговор». Прочная складка заплесневевшего воздуха – звуковой барьер над деревянным разделительным барьером – не пропускает их на другую сторону, к вершителям правосудия. Там неприкосновенные. А здесь, как только судья называет фамилию и очередной обвиняемый встает, вся стая невидимой хищной невнятицы сразу набрасывается на него. Облепляют, начинают кусать беззвучно и беспощадно, лезут в рот, в уши. Он стоит, сцепив руки в области причинно-следственного места. С трудом удерживает равновесие, боится пошевелиться. Не понимает, что происходит. Наконец властный голос судьи отгоняет их прочь, и обвиняемый, получив свой «факинг приговор», возвращается на место. Они ненадолго стихают, пока новая жертва не занимает его место.

Ни брезгливости, ни отвращения я, уже опытный Ответчик, не чувствую… Паровой каток прошелся несколько раз внутри головы… Выровнял там все… В этом огромном, набитом обвиняемыми зале мысли о себе как-то очень быстро становятся маленькими, превращаются в пустые незаметные слова, в неразборчивое звучание, теряются и исчезают. И все время болит мозг… По-настоящему важные вещи, те, что остаются надолго, возникают у меня, лишь когда совсем один, в полной темноте и в полной тишине.

Я долго и не отрываясь рассматриваю свою Истицу, сидящую в двух шагах и не обращающую на меня сейчас никакого внимания. И странным образом прямо на глазах физиономия ее начинает распадаться на отдельные, почти не связанные между собой черты. Так привычная фраза распадается на бессмысленные звуки, если много раз произносить ее то вслух, то про себя. Вот примятый нос, висящий чуть впереди покрытых цветными пятнами щек. Разбухшие розово-лиловые, как подушечки кошачьих лапок, мешки под глазными впадинами (все, что она видит, скапливается и гниет там?), раскрытый от удивления рот с тусклыми металлическими коронками. Из угла которого свисает сейчас тоненькая струйка слов. Все это приплюснуто небрежно нахлобученным колпаком темно-рыжих плиссированных волос. И чем дольше я смотрю, тем более нелепой делается беда, моя беда, почему-то вочеловечившаяся именно в этом разобранном на части лице.

Опоздав на сорок пять минут, появляется наконец мой Адвокат. Синий пиджак в полоску, подпираемый мощной мускулатурой, не только не облегает, но упрямо топорщится на спине. Уголок ярко-красного платка, торчащий из нагрудного кармана. Серая рубашка с аляповатым галстуком. Зачем он так себя одевает? Наверное, в этой кричащей одежде есть послание судье? Непонятное для непосвященных? Или просто развлекается человек? На щеке – от виска вниз к подбородку – две свежие царапины. Похоже, борьба сегодня утром – или это скорее вчера ночью? – не была греко-римской. Острый кадык разгоняет нежную сыпь по шее. Альфа-самец и бета-защитник. Торопливое бормотанье о проклятых автомобильных пробках, о проклятой очереди в здание суда, о проклятых…