Анархизм. Сочинения одного из лидеров мирового анархического движения начала ХХ века: читать начало книги онлайн

Речь в суде Вайяна, бросившего бомбу в зале Национального собрания Франции во время заседания 9 декабря 1893 года, дает ясное представление о психологии таких актов.

«Господа, через несколько минут вы вынесете мне приговор, но, слушая ваш вердикт, я, по крайней мере, буду удовлетворен тем, что ранил нынешнее общество, это проклятое общество, где нередко один человек швыряется деньгами, на которые можно прокормить тысячи голодных семей, бесстыдное общество, позволяющее немногим монополизировать все общественное богатство, а у сотен тысяч несчастных бедняков нет даже куска хлеба, что бросают собакам, и целые семьи, лишенные самого необходимого, сводят счеты с жизнью.

Да, господа, если бы правящие классы могли спуститься вниз к этим несчастным! Но нет, они предпочитают оставаться глухими к их мольбам. Видимо, сама судьба неудержимо влечет их, как королевскую власть в XVIII веке, в пропасть, которая поглотит их, ибо горе тем, кто, считая себя высшими существами, присваивает право эксплуатировать тех, кто ниже их! Наступает момент, когда народ, больше не рассуждая, поднимается, как ураган, и сметает все перед собой. И мы увидим насаженные на пики окровавленные головы.

Среди эксплуатируемых, господа, есть два рода людей. Одни не понимают, кто они такие и кем могут быть, считающие, что они рождены быть рабочими и довольствоваться тем немногим, что им дают в награду за их труд. Но другие, напротив, думают, учатся и, оглядываясь вокруг, видят общественные беззакония. Разве они виноваты, что у них не затуманен взор и они страдают при виде страданий других? Они бросаются в бой и становятся носителями народных чаяний.

Господа, я принадлежу ко второму разряду. Куда бы я ни поехал, где бы я ни был, везде я встречал несчастных, согбенных под игом капитала. Везде я видел те же раны, вызывавшие у меня кровавые слезы, даже в отдаленнейших уголках Южной Африки, где, как мне казалось, уставший от болезней цивилизации человек может отдохнуть под сенью пальм и заняться изучением природы. Но даже и там, и еще яснее, чем где бы то ни было, я видел, как капитал высасывал кровь из несчастных рабов, словно вампир.

Затем я вернулся во Францию, где мне было суждено увидеть, как ужасно страдала моя семья. Это было последней каплей, переполнявшей чашу терпения. Устав вести такую горькую и подлую жизнь, я бросил бомбу в тех, кто в первую голову ответствен за социальные бедствия.

Меня упрекают, что эта бомба ранила многих. Позвольте мне, между прочим, заметить, что, не убивай и не громи буржуа во время революции, они, возможно, до сих пор пребывали под игом дворянства. С другой стороны, представьте всех убитых и раненных в Тонкине, Мадагаскаре и Дагомее, прибавьте сюда тысячи и миллионы несчастных, умирающих на фабриках, в шахтах и повсеместно, где крутятся мельничные жернова капитала. Еще добавьте умирающих от голода – причем с согласия наших депутатов. Как мало рядом с этим значат ваши упреки.

Верно, что одно не уничтожает другое, но не защищаемся ли мы, не отвечаем ли на наносимые нам сверху удары? Я прекрасно знаю, мне скажут, что для защиты притязаний народа мне следовало ограничиться словами. Но что вы хотите! Нужен громкий голос, чтобы глухие услышали. Слишком долго они отвечали на наши голоса заточением, веревкой, ружейными залпами. Не обольщайтесь, взрыв моей бомбы – это не только вопль мятежника Вайяна, но вопль всего отстаивающего свои права класса, который скоро от слов перейдет к делу. И не сомневайтесь, принимаемые законы не помогут. Идеи мыслителей не остановить, как в прошлом веке все правительственные силы не могли помешать Дидро и Вольтерам распространять в народе освободительные идеи, так все существующие правительственные силы не помешают Реклю, Дарвинам, Спенсерам, Ибсенам, Мирбо распространять идеи справедливости и свободы, которые уничтожат предрассудки, удерживающие массы в невежестве. И эти идеи, радостно встречаемые несчастными, будут расцветать бунтами, подобными моему, до того дня, когда исчезновение власти позволит всем людям свободно организовываться по собственному желанию, когда каждый сможет наслаждаться результатами своего труда и когда эти нравственные недуги, называемые предрассудками, исчезнут, позволив людям жить в гармонии, не желая ничего, как только изучать науки и любить своих ближних.

Господа, я заканчиваю и утверждаю, что общество, где наблюдается такое социальное неравенство, как у нас, где мы ежедневно видим самоубийства вследствие нищеты и голода и повсеместно процветающую проституцию, общество, в котором главные здания – казармы и тюрьмы, – такое общество необходимо как можно скорее преобразовать, ибо в противном случае ему в самом ближайшем будущем грозит исчезновение с лица земли. Слава тому, кто так или иначе служит этой цели. Именно эта идея привела меня к единоборству с правительством, но, поскольку в этом поединке я своего врага только ранил, теперь он нанесет мне ответный удар.

Господа, мне абсолютно все равно, к какому наказанию вы меня приговорите, ибо, глядя на вас глазами разума, я не могу не улыбаться, видя, как вы, затерянные в материи атомы, мыслящие лишь потому, что у вас есть удлинение спинного мозга, присваиваете себе право судить одного из своих сограждан.

Как мало значит ваше собрание и ваш приговор в истории человечества, и как мало история человечества значит в том несущемся в бесконечности вихре, которому суждено исчезнуть или, по крайней мере, преобразиться, чтобы заново начать ту же историю и тот же процесс, – вечная игра космических сил, постоянно возрождающихся и преобразующихся».

Кто посмеет сказать, что Вайян был невежественным, скверным человеком или сумасшедшим? Разве его ум не обладал поразительной ясностью и способностью анализировать? Неудивительно, что лучшие интеллигенты Франции высказались в его защиту и направили президенту Карно петицию с просьбой смягчить смертный приговор Вайяну.

Карно не пожелал слышать никаких просьб и требовал больше фунта мяса, он требовал жизни Вайяна, а затем произошло неизбежное. Президента Карно убили, а на ручке кинжала убийца многозначительно выгравировал

Санто Казерио был анархистом. Он мог бежать и спастись, но остался и встретил свою участь.

Мотивы убийства он изложил так просто, достойно и непосредственно, что невольно вспоминается трогательный отзыв о Казерио учительницы из его сельской школы Ады Негри, известной итальянской поэтессы, назвавшей его милым нежным растением, слишком тонким и чувствительным, чтобы вынести жестокости этого мира.

«Господа присяжные, я не собираюсь защищаться, но хочу только объяснить свой поступок.

С ранней юности я начал понимать, что современное общество организовано скверно, настолько скверно, что каждый день многие несчастные мужчины кончают жизнь самоубийством, оставляя женщин и детей в ужасающе бедственном положении. Тысячи рабочих ищут и не могут найти работу. Бедные семьи просят еды и дрожат от холода, они страдают от величайших лишений, малыши просят у несчастных матерей еды, а матери не могут им ничего дать, потому что у них ничего нет. Те немногие из вещей, что были в доме, уже проданы или заложены.

Все, что им остается, – это просить милостыню, их часто арестовывают как бродяг.

Я уехал из родной деревни, потому что меня часто доводило до слез зрелище маленьких девочек восьми или десяти лет, вынужденных работать по пятнадцать часов в день за ничтожную плату в двадцать сантимов. Молодые женщины восемнадцати – двадцати лет также работают по пятнадцать часов в день за смехотворное вознаграждение. И это происходит не только с крестьянами моей деревни, но и со всеми рабочими, которые целый день проливают пот за кусок хлеба, а их труд в изобилии производит богатство. Рабочие вынуждены жить в самых жалких условиях, их пища состоит из маленького кусочка хлеба, нескольких ложек риса и воды, поэтому к тому времени, когда им исполняется тридцать или сорок лет, они истощаются и отправляются умирать в больницы. Кроме того, вследствие плохого питания и переутомления этих несчастных сотнями пожирает пеллагра – болезнь, которая в моей стране, по словам врачей, поражает тех, кто плохо питается, тяжело трудится и живет в лишениях.

Я заметил, что очень много людей голодает и много детей страдает, а хлеба и одежды в городах предостаточно. Я видел много больших магазинов, полных одежды и шерстяных вещей, а также я видел склады, полные пшеницы и кукурузы, которой можно было бы накормить нуждающихся. А с другой стороны, я видел тысячи людей, которые не работают, ничего не производят и живут чужим трудом, тратят каждый день тысячи франков на развлечения, развращают дочерей рабочих, владеют жилищами по сорок или пятьдесят комнат, двадцатью или тридцатью лошадьми, множеством слуг – словом, всеми радостями жизни.

Я верил в Бога, но, когда увидел такое огромное неравенство между людьми, я понял, что не Бог создал человека, а человек – Бога. И понял, что те, кто хочет сохранить собственность, заинтересованы в пропаганде рая и ада и в том, чтобы народ продолжал коснеть в невежестве.

Недавно Вайян бросил бомбу в зале Национального собрания Франции, протестуя против существующей социальной системы. Он никого не убил, только ранил несколько человек. Но буржуазное правосудие приговорило его к смерти. Не удовлетворившись осуждением виновного, буржуа принялись преследовать анархистов и арестовывать не только тех, кто знал Вайяна, но даже тех, кто присутствовал на любой анархистской лекции.

Правительство не заботилось об их женах и детях и не подумало о том, что страдают не только заключенные в тюрьму, но и их семьи, в которых маленькие дети просили хлеба. Буржуазная юстиция не считала нужным позаботиться об этих невинных созданиях, которые еще не знают, что такое общество. Не их вина, что их отцов посадили в тюрьму, они просто хотят хлеба.

Правительство продолжало обыскивать частные дома, вскрывать личные письма, запрещать лекции и митинги и вообще начало против нас самые ужасные репрессии. Даже сегодня сотни анархистов находятся под арестом за газетную статью или публичное высказывание своих взглядов.

Господа присяжные! Вы – представители буржуазного общества, и, если вы хотите моей головы, берите ее, но не воображайте, что этим вы остановите анархическую пропаганду. Берегитесь, ибо люди пожинают то, что они сеют».

В 1896 году во время религиозной процессии в Барселоне была брошена бомба. Тотчас арестовали 300 мужчин и женщин. Некоторые из них были анархисты, но большинство члены профессиональных союзов и социалисты. Всех их бросили в ужасную тюрьму Монжуик и подвергли самым невероятным пыткам. После того как многие из них были убиты или сошли с ума, либеральная пресса Европы подняла шум, и в результате несколько человек освободили.

Главным виновником этого возрождения инквизиции был премьер-министр Испании Кановас дель Кастильо. Это он приказал пытать несчастных – им жгли тела, дробили кости, вырезали языки и т. д. Кановас освоил жестокое ремесло еще в период правления на Кубе и был совершенно глух к просьбам и протестам пробудившегося сознания цивилизованного мира.

В 1897 году Кановаса дель Кастильо убил молодой итальянец Анджолилло. На родине он был редактором газеты, и его смелые статьи скоро привлекли внимание властей. Начались преследования, и Анджолилло уехал из Италии в Испанию, потом во Францию и Бельгию и, в конце концов, осел в Англии. Устроился на работу наборщиком и сразу подружился со всеми коллегами. Один из них описал Анджолилло так: «Он походил на журналиста, а не на ученика Гуттенберга. Кроме того, нежные руки выдавали, что он не из пролетариев. Он был типичнейший жизнерадостный южанин – красивое открытое лицо, мягкие темные волосы, пронзительный взгляд. Анджолилло говорил по-итальянски, по-испански и по-французски, но не по-английски, а моего скромного французского не хватало для продолжительных бесед. Но постепенно Анджолилло начал немного осваивать английский, учился он быстро, играючи, и вскоре стал очень популярен среди товарищей-наборщиков. Отличными и одновременно скромными манерами и внимательным отношением к коллегам он завоевал симпатии всех парней».

Анджолилло скоро ознакомился с английской прессой. Он прочел о волне всеобщей симпатии к беспомощным жертвам тюрьмы Монжуик. На Трафальгарской площади он своими глазами увидел последствия ужасных пыток, когда несколько испанцев, вырвавшихся из когтей Кановаса дель Кастильо, приехали в Англию искать себе убежища. Здесь на большом митинге они расстегнули рубашки и показали ужасные шрамы от ожогов. Впечатление Анджолилло от увиденного превзошло всякие теории, – оно было сильнее слов, сильнее аргументов, сильнее его самого.

Синьор Антонио Кановас дель Кастильо, премьер-министр Испании, жил в Санта-Агеда. Как принято в таких случаях, до его высокой особы не допускали ни одного иностранца. Тем не менее для элегантного, с иголочки одетого итальянца, представителя, как полагали, одной важной газеты, сделали исключение. Этим элегантным господином был Анджолилло.