Финляндия. Творимый ландшафт: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тут я сделаю одно пространное историческое отступление. Вслед за названиями «Хаттула» и «Лохья» всегда ко мне приплывает «Под сенью девушек в цвету». Пруст начал писать своих «европеянок нежных» как раз тогда, когда Рерих путешествовал по финским храмам. Финская ривьера была курортом Петербурга. С пароходов и яхт, с поездов, которых было в десятки раз больше, чем теперь, в Иматре, Териоках, Хельсинки, Пюхтяя, Ловисе, Наантали, на Ханко высаживались прекрасные создания в легких летних платьях и чудных огромных шляпах, их русалочьим смехом полны были новые супермодные аттракционы – пляжи, пансионы, купе скорых поездов, каюты морских лайнеров, рестораны (тогда ведь написано «здесь ресторан, как храмы, светел / И храм открыт, как ресторан»). Земной рай, отравленный соблазнами, цвел свои последние годы перед Первой мировой.

Чтобы ощутить аромат этого цветения-гниения жизни эпохи модерна – нашей северной «Смерти в Венеции» – при советской власти любили прогуляться по заливу от Репино через Комарово до Зеленогорска. Эта мнемоническая прогулка вдоль некогда роскошных пансионов и дач, принадлежавших бенефициарам российской промышленной революции, занимала часа полтора: дышишь воздухом с моря и размышляешь на тему Vanitas, озирая детские сады в югендстиле и их обитателей в панамках-сыроежках, цветных трусах и одинаковых белых майках. На одной такой даче с верандами в Комарово жили еще старые большевики. В погожие дни выходили они на полянки в Горелый лес со своими складными стульями обсуждать Циммервальдскую левую. В 1990-е, когда остатки патерналистского государства рухнули, вместе с ними обрушились и резные дачи либерти: их захватили бомжи и спалили сезона за два.

Теперь за воспоминаниями о 1900-х надо ехать дальше, в Ловису, на Ханко, в Наантали или хоть в Савонлинну, где из окон великолепного пансиона 1915 года, построенного для любителей оперы, которые ежились от промозглого сквозняка в крепости-руине на первых фестивалях, открывается вид на бухту, острова и замок с его впечатляющими выносными сортирами на самых верхах башен над гранитной голой скалой. А ближе всего пансионы прекрасной Ловисы, стоящие на первой линии, тогда как на второй, изображенной Добужинским, дремлют себе домики-сараи времен Фридрихсгамского мира.

Сама жизнь тех лет словно бы замерла в Наантали. Здесь можно остановиться в ампирном пансионе-особняке и посещать шведский стол в ресторане на пристани, прямо под стеной биргиттинской церкви, в котором, как у нас когда-то в ресторане Витебского вокзала, все, кроме меню, аутентично эпохе историзма и модерна. Ресторан в Наантали открыт круглый год: это не заведение для одних только туристов, но место, куда приходят местные жители, молодые матери с колясками или пожилые господа, у которых в отпуску кухарки, и прифрантившиеся старые дамы любят сюда заглянуть, чтобы посидеть, поговорить, съесть разных копченых-соленых лососей-селедок-ряпушек, моченых свеклы, яблок и брусники, чечевичного супу, всевозможных жарких, пива выпить разного, или какого угодно вина, или опять-таки кофе с фисташковыми шведскими булочками. Сидят все в огромном зале с эстрадой, украшенном по сезону ветками ели или дуба и цветами, смотрят на яхты в гавани или в панель жидкокристаллическую.

Но самое сильное впечатление производит променад в Ханко, огибающий бухты и тянущийся вдоль пляжа мимо отлично отреставрированных отелей заката Российской империи, прямо-таки для гостей яхты «Штандарт». Тут в августе девушки в цвету делили удобный пляж подковой с перелетными серыми гусями и любовались открытым полукругом рейда. В 2010-м в музее Ханко была выставка «Последовательницы моды», сделанная на основе собрания одной шведской семьи, дамы которой из поколения в поколение жили на Ханко, владея также домом в Турку и усадьбой в Туусуле. Некая Хильдегард Сванбёк предоставила музею одежды своей бабушки Эмилии Бергенгейм-Экестуббе и пра- и прапрабабушек из Армфельтов и Энескёльдов. Эмилия выстроила виллу в спа-парке Ханко в 1893 году, после того как муж ее, барон Эдуард Бергенгейм, сын архиепископа Эдуарда Бергенгейма, внезапно скончался на своей керамической фабрике в Харькове. (Это был первый в России завод по производству керамической плитки и кирпича. И в этом заводском имении проводил лето 1886 и 1887 годов родственник Бергенгеймов Густав Маннергейм[12].) Так и сохраняла Эмилия Бергенгейм в сундуках переложенными от моли газетами 1900-х вечерние платья из турецкого шелка с отделкой черной тесьмой и пайетками угольного цвета, марсельские льняные шляпки и босоножки с каблучками, обтянутыми козлиной кожей.

Ехать на Ханко удобно, посмотрев церковь в Лохье. По дороге важно не пропустить укрепрайон, отделяющий полуостров от материка. Здесь, в лесу, музей Второй мировой с траншеями, ходами и блиндажами, даже коллекцией журналов и плакатов тех лет. В 1940-м, после Зимней войны, полуостров Ханко стал советской базой и держался до декабря 1941-го. Ханко – главный незамерзающий порт Финляндии, оборудованный в начале ХХ века. Отсюда отправлялись корабли с финскими переселенцами в Америку, Канаду и Австралию (часть из них потом вернулись с американским инженерным опытом отстраивать советскую красную Карелию). Ехали не от хорошей жизни. Всего страну тогда покинуло около полумиллиона человек, половина из них пароходами с Ханко. Можно себе представить, какими глазами смотрели они на скрывающуюся из вида панораму этого курорта и на скалы, покрытые выдолбленными автографами переселенцев и захватчиков, начиная века с XVIII как минимум. 3 апреля 1918 года здесь высадилась немецкая балтийская дивизия численностью семь тысяч человек, которая отчасти помогла Маннергейму победить в финской гражданской войне, взяв Хельсинки (красные советские части – союзники немцев по Брестскому миру – бросили красных финнов в Гельсингфорсе на произвол судьбы). Об этой высадке напоминает мраморный обелиск в порту Ханко. Его снесли в 1945-м, когда Ханко снова стал советской базой в проигравшей войну Финляндии, потом, когда в 1947-м базу закрыли, обелиск водрузили на место.

А в декабре 1941-го в этом порту шли страшные бои между наступавшими финнами и советскими матросами, прикрывавшими вход в Финский залив. Отступая, матросы, чтобы выиграть время, привязали к пулемету собаку. Она рвалась с цепи, пулемет стрелял, финны медлили бросаться в атаку. В этих боях погиб призванный на фронт санитаром Нильс Густав Халь, искусствовед, основатель и директор дизайнерской компании «Артек», которая выпускала мебель Алвара Аалто и устраивала первые в Финляндии выставки живописи французского модернизма. 3 декабря турбоэлектроход «Иосиф Сталин», на котором вместо разрешенных пятисот человек плыли пять с половиной тысяч последних защитников Ханко, подорвался на советской мине, около тысячи бойцов сумели добраться до эстонского берега, где были захвачены в плен немцами. Теперь здешний пейзаж живет без драматических деталей, кроме гигантской красной водонапорной башни, поставленной на скале как геральдический символ тревоги из картин Джорджо де Кирико.

Пушкин сравнивал северное лето с карикатурой южных зим. Таким же быстролетным было и лето девушек в цвету 1900-х, а потом и их дочерей в 1920-1930-х, между двумя войнами. Финляндия в эти первые двадцать лет своей независимости тоже была страна-подросток, хорошела и строила планы на будущее. В 1931 году на своем «бьюике» приехал посмотреть древнюю церковь в Хаттуле молодой модный архитектор Алвар Аалто. Его имя скоро станет паролем финского и мирового модернизма. Возможно, Аалто заинтересовался средневековыми церквями, потому что собор в Эспоо, в пригороде Хельсинки, в это время отреставрировали по проекту знаменитого архитектора Армаса Линдгрена, его учителя, а может, внимание Аалто привлекла выпущенная тогда в Финляндии почтовая марка с изображением хаттульской церкви. На экскурсию он отправился не один, а вместе со своим другом и коллегой, революционером авангардного дизайна, одним из создателей Баухауза Ласло Мохой-Надем. Вскоре у Мохой-Надя родилась дочь, и он дал ей никому и нигде, кроме одного финского микрорайона, не понятное имя Хаттула. Тогда любили все новое, в том числе имена, но Мохой-Надь назвал дочь не каким-нибудь модным прозвищем. Хаттулой нарек он ее в честь всех неизвестных святых дев финского Ренессанса. И правильно сделал, ведь не зря в шведской и финской истории нам так часто встречаются мощные женские натуры, свидетельствующие о редкой общественной свободе.

О поездке Аалто и Мохой-Надя в Хаттулу немного сказано в замечательной биографии архитектора, написанной Ёраном Шильдтом. Можно предположить, что Аалто показал своему товарищу и другое, более древнее место силы в окрестностях церкви. Хаттула и Хямеенлинна стоят на берегах узких озер, соединенных в цепь рекой, которая на севере впадает в огромное озеро Ванаявеси (вообще, чем ближе к Карелии, тем заметнее «ярви», озеро, сменяется бескрайним «веси» – воды). На противоположном его берегу под горой Хелкавуори расположена деревня Ритвала. Она знаменита тем, что здесь с незапамятных времен сохраняется один обычай: в середине мая, на Троицу или Вознесение, все девушки этой местности с определенными песнями, которые называются «Песни Хелка», выходят из домов и стекаются к перекрестку дорог. Там они поют некоторое время, встав крестом, а затем расходятся с пением по дорогам вдоль полей, потом снова собираются вместе, подымаются на гору и на вершине, собравшись в круг, заканчивают свои песнопения. И так продолжается каждое воскресенье после полудня до Петрова дня. Песни-руны и жертвоприношения полевыми цветами, собранными на горе, обращены к светлым богам. «Песни Хелка» относятся к древнейшим рунам. (Но девушки, соревнуясь в своем искусстве, поют и о деве Магдалене, и драматическую историю Инкери, версию архаической любовной драмы.) Смысл обряда заключается в том, чтобы обеспечить хороший урожай во всей стране. Впервые о нем стало известно из реляций местных священников начала XVIII века, которые стремились искоренить язычество. Через сто лет борьбы, в 1800-м, духовенство наконец победило, и шведская полиция запретила праздник в Ритвале. Тут, как назло, случился неурожай. Округа волновалась, и власти вернули право девушек петь «Песни Хелка» на волшебной горе. Элиас Лённрот, создатель «Калевалы», рассказал эту историю в своих путевых заметках 1831 года, отметив, что люди в этих местах верят: «Конец света придет, когда забудется Хелка в Ритвале и зарастет поле в Хуйттула»[13]. А в 1919-м молодая Финская республика отметила конец гражданской войны, поставив на горе, в этом тысячелетнем месте силы, Дом общества молодежи.

Теперь понятно, почему Крестовоздвиженская церковь в Хаттуле так зелена и так полна образами юных девушек: все это приплыло сюда по озеру Ванаявеси. Биргиттинские художницы слышали распевы «Песен Хелка» в зеленые майские Троицыны дни. Как в Хаттуле, так и в Ареццо на дворе стоял Ренессанс, а прихожане молились в романских по сути и по форме церквях. И воображение их посещали, как видно по роману «Смерть Артура», не только ренессансные гротески, но и языческие создания, этим гротескам, впрочем, близкая родня через древнеримские фрески «Золотого дома» Нерона, открытые в 1480-х.

В южном углу хаттульской алтарной стены перед нами райский сад: здесь Господь Бог создает Еву из ребра Адама, и кого же мы видим в этом саду прямо у ног праматери Евы? А видим мы дородную русалку, свободно распластавшую хвост по церковному своду. В Лохье райский сад полностью соответствует финскому слову «сад» – puutarha, то есть деревья в ограде, или питомник для возделанных деревьев. Неогороженные деревья – это лес, а огороженные – сад, хозяйство. Поэтому тут тыном аккуратно обнесены плодовые саженцы, а Ева из ребра Адама возникает на берегу небольшого пруда, вероятно модифицированного Колодца жизни, больше напоминающего водоем из «Гадкого утенка». Пруд рыбный, рыб много, и среди них плавает русалка с красивым золотистым хвостом и такими же волосами.

Русалок помельче (если хаттульская похожа на королевскую креветку, то эти напоминают мелких замороженных моллюсков) регулярно наблюдал великий Микаэль Агрикола, будущий епископ Турку, создатель финского литературного языка, мальчиком приходя в храм Святого Михаила в Пернае. Возможно, он с интересом рассматривал водосточные трубы, выточенные из цельных осиновых стволов, потом залетал в церковь (недавно я видела в Венеции такого резвого мальчишку, заехавшего прямо в Сан Дзаниполо на велике), где, торопливо перекрестив лоб, выбирал скамейку поближе к южной стене, чтобы беспрепятственно блуждать взглядом по зарослям виноградной лозы – «брусничника» на потолке. Из них вылезали маленькие русалочки с раздвоенными хвостами, похожие на фантастическую Филифьонку, которую через четыре столетия придумала и нарисовала в своих комиксах Туве Янссон. В другом парусе этого же крестового свода среди растений спряталась еще одна туве-янссоновская фигурка, над головой у которой изображен треугольник с нее ростом – символ Троицы. Специалисты по иконографии считают, что это существо появилось тут из средневековых бестиариев. А вот птица, собирающаяся взлететь из зарослей «брусничника», жила, конечно же, в местных лесах, так здорово художник, робкий и неуверенный в изображении русалок, передал знакомый момент вспархивания, отрыва птички от земли. Должно быть, прихожане все-таки знали, что это – душа взмывает в небеса.

Древняя церковь в Пернае, где почитался, кроме святого Михаила, шведский воин святой Эрик, стояла уже в середине XIV века (в 1351-м она упоминается в письме короля Магнуса Эриксона), а каменную, как считается, начали строить в 1398-м и освятили в 1435-м. Полагают, что фрески на стенах этой церкви были написаны еще до того, как в первой половине XV века в ней сложили крестовые своды. Маркус Хиекканен придерживается мнения, что все каменные церкви XV века постройки либо перестройки были расписаны между 1430 и 1500 годом, и первой из них стала церковь в Пернае. Хиекканен думает, что строительство или модернизация этих церквей входили в военно-идеологический план контроля за финскими приграничными территориями, подчиненными Выборгскому замку. Для этого создавались специальные фонды, которые назывались по-латыни «фабрика», куда отчислялись идущие на финансирование стройки налоги.

В XIV веке церковь в Пернае подчинялась какое-то время эстонскому цистерцианскому монастырю в Падизе. Вместе с приходами Порвоо и Сипоо Пернаю отдал в кормление эстонцам Магнус Эриксон, который столь неудачно пытался расширить с эстонской территории на псковскую и новгородскую границы католических земель. Вообще существует основанная на топонимике гипотеза Карла Нордлинга о преимущественно эстонской культивации Уусимаа: якобы финны из Хяме лишь после шведов попали на берега, которые были обжиты гораздо раньше и гораздо более многочисленными эстонцами. Эстонцев в это время насчитывалось в Эстонии около 150 000, и доплыть им с другого берега Финского залива при скорости четыре узла составляло двенадцать часов. Монахи-вегетарианцы приплывали из-за моря, чтобы в этих дремучих лесах и гладких, как зеркала, заливах заниматься промыслом пропитания. Судьба их аббатства была не очень легкой (в Эстонии теснили более агрессивные конкуренты тевтонцы и ливонцы), и в Пернае им тоже не повезло: они дважды пытались здесь закрепиться, но так и не смогли (то есть все-таки места эти не были такими уж эстонскими), и в конце концов Магнус Таваст откупил у них эти земли. А в 1398 году папа Бонифаций IX отправил специальное послание, дарующее отпущение грехов тому, кто станет помогать постройке новой церкви и будет в ней молиться.

Вообще за молитвы перед образами и создание (дарение или оплату написания) изображений святых полагались большие бонусы. Так, в 1474 году датский король Кристиан I совершил пилигримаж в Рим, где папа удвоил ему индульгенцию на 40 000 – сорок тысяч! – лет за молитвы перед образом. Обычно же донаторам выдавалась индульгенция на 100 дней, которая действовала в течение десяти лет. Этот церковный бизнес более-менее устраивал общество, пока, как известно, Альбрехт Бранденбургский не отдал продажу индульгенций на аутсорсинг банкирскому дому Фуггера. Молодой способный политик очень нуждался в деньгах, так как должен был расплатиться с папой за право сохранить за собой целых два архиепископства – в Майнце и в Магдебурге. И дом Фуггера выдал ему заем в счет права продавать индульгенции в Майнце, Магдебурге и Бранденбурге, которое, в свою очередь, предоставил Альбрехту ждущий расплаты папа. Наглость этой финансовой операции спровоцировала Мартина Лютера в 1517 году выступить против Римской церкви.

С посещаемостью церквей в Финляндии XV века все складывалось не лучшим образом, потому что в середине XIV века население повымерло от чумы и многие приходы, не успев появиться, обезлюдели. В XVIII–XIX веках, когда странные фрески в церкви в Пернае были уже закрашены, в этих краях процветали богатые шведские поместья, и здесь, наоборот, стало людно. Церковь оказалась тесноватой. То и дело возникали стычки прихожан, и местный викарий даже установил штраф в шесть медных далеров за потасовки во время службы. В 1899-м стены отмыли от побелки, и тут клир и паства пришли в ужас, увидев на потолке всех этих странных существ – русалок и прочее непотребство. Фрески немедля снова закрасили и открыли только в 1938-м (а церковь в Пюхтяя и того позже – в 1950-е).

Как и единороги, русалки, хотя и редко, все же встречаются в средневековых английских церквях. В храмах Слэптона и Норсантса они плавают в воде, как рыбы, между ног святого Христофора, держа в руках бронзовые античные зеркала, и всякому ясно, что это – сирены, языческая нечисть, побежденная христианским духом. Со времен Одиссея сирены воплощали непреодолимый для всех, кроме настоящего героя, смертельный соблазн. Но вот понять, какую роль играет русалка в хаттульском и лохьяском раю, на стенах церкви в Пернае столь же сложно, сколь и разузнать, кто ее там изобразил[14].

Д. К. Зеленин, знаток культа русалок, описывая их двойственный нрав, отмечает, что по большей части у славян русалки считаются нечистой силой. Они могут быть полезны людям, в основном девушкам, которые вовремя, на русальной неделе, то есть сразу после Пасхи, принесли им жертвы в священных рощах, лугах и у водоемов. Таким разумным девицам русалки посылают женихов и всячески им помогают в личной жизни. Они, как полуденные девы, могут стеречь урожай, однако работающих в поле в полдень, чего делать нельзя, запросто напугают до смерти – нашлют полдневный панический ужас. По мнению Зеленина, восточные финны переняли образ полуденной девы у славян. Но само слово «русалка» связано с христианством Западной Европы, где в календарь вошли rosalii, переделанные на востоке в русалии – те самые русальные недели. (Розалии же были известным древнеримским праздником почитания мертвых, иногда они сочетались с днями violation[15], которые были отнюдь не связаны с насилием, как можно вообразить, а с украшением мемориалов фиалками; эротический характер римских розалий, унаследованный русалками, в полный рост представлен на картине сэра Лоуренса Альма-Тадема «Розы Гелиогабала», где гламурная древнеримская молодежь в любовном экстазе купается в копне розовых лепестков.)

Зеленин считал, что русалки – это духи умерших не своей смертью, то есть «заложные покойницы». А. Н. Веселовский видел в них более древний образ: духов предков, чьи тела отправлялись к вечному горизонту на своих погребальных ладьях-кострах. Такая версия может быть косвенно связана с поддержкой функции плодородия. Юха Пентикяйнен, специалист по эпосу «Калевала», рассказывает, что сюжет о девушке, которая предпочитает утопиться, но не пойти замуж за старика и превращается в рыбу, характерен для народов Арктики: в посмертной жизни такая невеста обретает лучшего жениха, рыба же является символом женской плодовитости[16].

Помогает ли русалка как древний родовой дух Еве в христианском раю произойти на свет, или в райском хозяйстве Лохьи она существует наряду с рыбами, утками и другой живностью, мы, вероятно, никогда точно не узнаем. Как не скажем с уверенностью, что за фигурка возникает в пространстве южной стены храма Святого Михаила в Пернае на самом ее верху. Можно подумать, что это волхв с возом даров на санях, так как над ним горит огромная пятиконечная звезда с кружками на концах лучей. Но странно, что он один – одинокий путник под Рождественской звездой. А вдруг это ведет свою лошадь Торфяной Томас? – так в финских народных сказаниях называют смерть. Иначе непонятно, почему к западу от него изображен лабиринт – символ вечности и перехода в загробную жизнь у многих народов.

При этом если человеческая фигурка сделана очень неумело и схематично, как дети рисуют «повешенного», лошадь изображена во всем блеске архаической анималистики. Фигурки лошади и стартующей птицы напоминают наскальные изображения животных в довольно похожей на эти фрески технике: при помощи линий, нанесенных на камень красной глиной. В церквях, конечно, эти фигурки рисовали по сухой штукатурке, но некоторые особо ценные образы, как посвятительные кресты, сначала впечатывали горельефом, как петроглифы, и только потом красили.

Финские наскальные изображения стоят того, чтобы их увидеть. Ближайшие доисторические лоси, священные животные Великой Праматери, идут один за другим над водой озера в парке Верла, где любой может изучить эти магические рисунки V тысячелетия до н. э., сделанные, вероятно, со льда, если подплывет к ним на лодке или на другом берегу от этой отвесной скалы дождется, когда она вечером будет правильно освещена солнцем.

Возвращаясь к другому древнему символу – лабиринту, надо заметить, что вообще геометрические абстракции в христианских церквях встречаются нечасто. Мы знаем одну такую золотую картину-мозаику на самой макушке того из куполов венецианского собора Святого Марка, на стенах которого ярусами ниже изображено сотворение мира: отделение света от тьмы, создание ангелов, потом вод и тверди, заселение их морскими гадами, животными и птицами, появление Адама и Евы, Всемирный потоп. Лабиринт на полу выложен и при входе в собор Шартра. Метафоры высшей вечной жизни, вбирающей в себя жизни земную и небесную, – спирали – есть в куполах московского храма Василия Блаженного. В средневековой астрологии с образом лабиринта связано было представление о движении планет и ежегодном обновлении.

Лабиринты, похожие на бесконечные гребни волн в чаше моря, встречаются на храмовых стенах в Суоми так же часто, как на тыльных сторонах минойских ритуальных «сковородок». Не говоря уже о том, что магические лабиринты из валунов лежат и стоят по всей Скандинавии. Северные легенды рассказывают: великан-шаман Антеро Випунен спит в «третьем лабиринте» – в кишках огромной щуки, а душа его в это время совершает трип между тремя мирами (подземным, земным и небесным) в поисках священного знания, магических вещих слов, способных отвести зло или излечить. Карта этих путешествий изображалась на шаманских бубнах, ритмичный звук которых собственно и позволял шаману переноситься на волне из одного мира в другой. В двенадцати километрах от города Пюхяранта, где когда-то обращал в христианство финнов святой Генрих, находится у деревни Рихтниеми магический посвятительный круг из камней – vihtynmaanrinki – вещий круг земли. Не случайно, должно быть, святой Генрих расстался с жизнью невдалеке от этого древнего капища. Но есть одно уникальное изображение в церкви Святого Зигфрида в Сипоо, которое, кажется, только бытийный опыт ХХ века – опыт модернизма – мог бы создать. Увидеть его, подобно большинству финских средневековых фресок, можно летом, с середины мая по август, когда в этих большей частью опустелых храмах сидят юные волонтеры, чтобы все могли повидать местные святыни и чудеса.

Сипоо расположен на реке Сипоонйоки, которая была когда-то судоходной, а теперь по ней можно проплыть лишь на байдарке. Недалеко от села Сёдеркюля был замок Сиббесборг и с 1450 года стоит храм Святого Зигфрида. Мы приехали туда уже к вечеру по дороге в Хельсинки, в построенный в 2011 году архитекторами Ола Лайха, Микко Пулкиненом и Марко Кивистё Дом музыки – Мусиккитало, на концерт Григория Соколова. Вечернее солнце было гораздо мягче и щедрее дневного. Врата храма стояли открытыми настежь, чтобы собрать последнее в этот день тепло. Взад-вперед летали птички, нашедшие внутри церкви более защищенный дом, чем снаружи, где над полями часто появляется ястреб. Фоном к их щебету звучала музыка. Это у алтаря упражнялась на фисгармонии девушка-волонтерка. А у нее за спиной, на стене замер в центре лабиринта человечек – своеобразная мишень, нарисованная охрой в фокусной точке черных концентрических кривых, странно напоминающих срез человечьего мозга. Мы присели на сохранившуюся в церкви средневековую скамью позора, потом посчитали окружности лабиринта – их было двенадцать. Вероятно, этот символ действительно связан с цикличностью времени, с идеей убывающего и прибывающего года, круговорота зимы и лета, смерти и жизни. Человек в мишени стоял у меня перед глазами, когда Григорий Соколов внизу на сцене в центре овального зала Дома музыки волшебным образом извлекал из рояля звуки, кажется не прикасаясь к клавишам. К светящейся самой музыкой сцене со всех сторон сбегали лесенки, подсвеченные так, как это любил делать Аалто, словно легкие водопады, истекающие из гранитов Финляндии. Струясь среди обшитых темным деревом рядов театра, они напоминали проходы-проливы всех лабиринтов, по которым должна пройти душа, как струги древних финнов и карелов шли через свои ярви и веси, бесконечные озера, реки, шхеры, чтобы в конце концов выйти в открытое море.

Если церкви в Хаттуле, Лохье, Эспоо, Рауме, отчасти и в Пюхтяя расписывали хотя и маргинальные, неизвестные, но все же профессиональные артели (есть мнение, что в Хаттуле, Лохье и Рауме это были ученики упомянутого Петруса Хенриксона из Упланда, другие выделяют росписи в Лохье как работу учеников Альбертуса Пиктора или приписывают его мастерской и росписи в Хаттуле), то изображения в Сипоо, Пернае, Ноусиайнене, поединок в Пюхтяя явно сделаны были художниками-примитивистами, не имевшими никаких цеховых навыков. Их уровень был очень разным: от гениальной экспрессии Мастера Схватки на своде церкви Святого Генриха до неумелых закорючек на стенах Пернаи и там же – отличных изображений птицы и лошади; или простой по рисунку, но редкой по качеству замысла фрески из Сипоо, которая побуждала прихожан о вечном помнить, а не смерти бояться, предъявляя их взгляду человека в лабиринте, а не святого Христофора.

Карл Франкенхаузер в 1909 году раскрыл росписи церкви в Марье, где на стене есть совершенно незабываемая фреска, нарисованная, как и в Пюхтяя, глиной: к берегу пристает большой корабль, команда сворачивает паруса, на палубе стоит человек-великан ростом с мачту, широко раскинув руки, с крестом в одной из них. Считается, что это – святой Олав. Он стал покровителем морских путешествий, а также гильдии плотников, так как его священным атрибутом являлся топор. Интересно, что его корабль на английских фресках сопровождали русалки – нечисть, с которой он доблестно сражался. Литургия, посвященная ему, происходила во множестве церквей во всех балтийских странах, в Англии и в Новгороде, однако молитвы ему не были записаны: всюду в качестве жития читали древнюю сагу. Под кораблем святого Олава – на берегу – два конных воина готовятся к поединку. Рядом лик Христа и чаша. Франкенхаузер предположил, что эта фреска сделана строителями церкви, то есть «любителями».

Датская исследовательница средневековой живописи Улла Хааструп в 1991 году высказала эту же идею: фрески в скандинавских церквях исполняли сами строители, чтобы церковь можно было использовать до приезда, вероятно, не часто попадавшихся профессионалов-живописцев. Так в обиход вошло название «рисунки каменщиков». Впрочем, и раньше эти фрески считались «народными» произведениями, причем впервые их оценили в 1920-е – начале 1930-х годов, когда утвердился повсеместно модернизм, и именно мода на современное искусство бросила на искусство старинное отблеск, который позволил «примитивную» экспрессию в церковной живописи осознать как художественную ценность. А когда современным искусством были салон и передвижничество, в 1870–1880-е, «рисунки каменщиков» не только никого не впечатляли, но, наоборот, скандализировали: часто эти рисунки закрашивали и даже сбивали со стен.

Нервандер в 1887 году назвал фрески Ноусиайнена, подобные росписям в Пюхтяя, Сипоо, Пернае и Марье, «уникальными, однако в чем-то варварскими». Он описал их так: «В христианских храмах ничего подобного еще находимо не было. Вся стенопись была в двух тонах, в красно-кирпичном и сером. В том же году эти стенописи были вновь замазаны; вид этих изображений был слишком странным, даже отталкивающим для тех, кто ожидал встретить в храме картины, возвышающие религиозное чувство. Высоко на стенах, на колоннах и на сводах видны были частью симметрические, частью фантастические орнаменты, изображающие огромных птиц. Далее в орнаментах изображались разные звери, лоси, единороги, лисицы, лошади, собаки, волки и фантастические существа – русалки. Кроме этого, виднелись изображения щитов и несколько голов святых, обведенных тщательно исполненным сиянием. Затем шли изображения, как бы указывающие на прибытие скандинавских завоевателей в Финляндию….Следующая часть живописи представляет древнюю ладью с высоким кормчим. Затем на стенописи (очень попорченной) виднелись две фигуры, готовящиеся к поединку; один всадник – верхом на коне. Перед ним маленькая собака; другой всадник, одетый в остроконечную лапландскую шапку, сидит на звере со многими ногами, около него зверь, похожий на волка. Этот поединок – быть может, символическое изображение борьбы христианства с язычеством. Вероятно, такой же смысл имеет и другое странное изображение: налево – дерево с птицами на ветках, еще одна птица порхает выше, и на нее нападают две лисицы. Направо – большой зверь, видимо лось или единорог, с высунутым языком… Ниже палач, поднявший оружие и держащий за голову маленькое человекообразное существо; палач готовится отрубить ему голову, так же как поступил он с другими, чьи головы уже лежат по другую сторону креста. Если пытаться выяснить смысл этой очень странной картины….то можно бы предположить, что изображает она благополучие тех, кто держится Древа Жизни, между тем как суетный мир с лисьей хитростью подстерегает людские души. Затем изображается Христос – господин жизни и смерти в судьбе мучеников»[17]. Вот какие сцены окружали саркофаг святого Генриха.

Катя Фёльт, исследователь «рисунков каменщиков», проследила всю историю их раскрытия и изучения. Она отмечает, что в своих изысканиях Нервандер ориентировался на датских ученых Якоба Корнерупа, который открыл и отреставрировал 80 из 600 датских средневековых храмов во второй половине XIX века, и на Софуса Мюллера, систематика варяжских-викингских орнаментов. Нервандер написал Мюллеру письмо с вопросом: можно ли во фресках Ноусиайнена найти проявления языческой варяжской экспрессии? Для него эти фрески символизировали финскую народную традицию, так как ни на что, с его точки зрения, не походили. И все же он стремился вписать их в общий горизонт северного Средневековья. Он полагал, что примитивизм фресок есть свидетельство их древности, и датировал их временем Первого крестового похода: рубежом XII–XIII веков. Однако Мюллер ничего варяжского и языческого в посланных ему прорисях Нервандера не обнаружил и ответил, что перед нами изображения в христианской традиции, провинциальные и неумелые. И все-таки ученый следующего поколения Карл Конрад Мейнандер вернулся к аргументам Нервандера и сравнил стиль Ноусиайнена с древними петроглифами Готланда. Примитивизм в его понимании означал не столько варварство, сколько художественную форму. А датировку росписей в это же время пересмотрел Франкенхаузер. В росписях найдены были епископские гербы Магнуса Таваста и Олофа Магнуссона, написанные в том же стиле, что и остальные изображения; была раскрыта единственная датированная роспись церкви Святого Клеменса в Сауво 1472 года. Таким образом, примитивные фрески оказались близкими предшественницами выполненных профессионально, и выяснилось, что художники-каменщики из народа жили в вековой традиции, которая восходила к архаике.

[12] См.: Иоффе Э. Линии Маннергейма: Письма и документы, тайны и открытия. СПб.: Издательство «Пушкинского фонда», 2017. С. 28–29.

[13] Путешествия Элиаса Лённрота: Путевые заметки, дневники, письма. 1828–1842 гг. / Пер. с фин. В. И. Кийранен и Р. П. Ремшуевой; Стихи в пер. О. Мишина; Научн. ред., вступит. ст. и примеч. У. С. Конкка. Петрозаводск: Карелия, 1985. С. 75.

[14] М. Безрукова полагает, что росписи церквей в Хаттуле и Лохье сделаны живописцем из мастерской Альбертуса Пиктора, а сирена в церкви Святого Лаврентия – символ зла (обмана и тщеславия), соседствующий с изображением жадности и насилия в виде лисы; см.: Безрукова М. Искусство Финляндии. Основные этапы становления национальной художественной школы. М., 1986. С. 16.

[15] Лат. violatio – осквернение, поругание.

[16] См.: Pentikäinen, Juha Y. Kalevala Mythology. P. 45.

[17] Цит. по: Рерих М. К. Древнейшие финские храмы; см.: http://www.roerich-izvara.ru/roerich-publications.htm.