Он распахнул передо мной дверь и посторонился пропуская. Мерзко пахло болезнью и умиранием. Удивительно, но у старости и смерти есть четкий узнаваемый запах. Иногда кажется, что его узнавание заложено в нас на уровне генов. Здесь этот запах был концентрирован до предела.
Отец протянул мне старенькие тапочки. Я послушно переобулся, повесил на крючок ветровку и спросил:
— Мать в спальне?
Он кивнул, потом суетливо отвел взгляд и проговорил:
— Погоди, я первым зайду.
Первым так первым. И отец проскользнул внутрь. До меня донеслось:
— Наденька, ты только посмотри, кто к нам пришел!
Тон был излишне ласковый, лебезящий.
— Кто?
Голос матери безжизненно шелестел. От обычной энергии и силы не осталось и следа. У меня сжалось сердце. Как давно я видел ее последний раз? Пятнадцать лет назад? Нет… семнадцать. Точнее, это она отказалась видеть меня. А я не посмел нарушить ее волю. Отец выглянул в дверной проем и махнул рукой, мол, заходи.
Мать лежала на кровати, куда больше похожая на страшную копию самой себя, на восковую куклу, чем на живого человека. Жиденькие седые волосы были аккуратно зачесаны назад и заколоты дешевым пластиковым гребнем. Поверх одеяла лежали сухие руки.
Мне она не обрадовалась.
— Здравствуй, мама.
Равнодушный взгляд мимо. Голос стал резким, каркающим.
— Саша, ты зачем его привел?
Отец заюлил:
— Ну, как же, Наденька, он должен был прийти, все же он наш сын.
— У меня нет сына. У меня никогда не было сына. Я не знаю этого, — она брезгливо поморщилась, — и знать не хочу. У меня была дочь. А он…
Она замолчала, не договорив, и отвернулась. Куда уж яснее — здесь я был лишним.
— До свидания, мама.
Я вышел, свернул в кухню и уселся на табурет возле приоткрытого окна. Обычно здесь курил отец. Так не будем нарушать традицию. Сигарета сама прыгнула в пальцы.
Пока отец успокаивал мать, я успел выкурить две штуки, но легче не стало. Он пришел какой-то осунувшийся, усталый, погасший. Чиркнул спичкой, поставил на газ чайник.
— Чай будешь?
Я покачал головой, раздумывая, не закурить ли третью.
— А кофе?
И тут я не сдержался:
— Папа, ну ты-то хоть понимаешь, что я здесь не при чем?
Он стыдливо опустил глаза и пробубнил уклончиво:
— Как тебе сказать…
Не раскуренная сигарета переломилась в пальцах, сердце сковал лед.