Яблоневый дворик: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Даже присяжные — они заходят через ту же дверь, что и судья, возвращаясь из совещательной комнаты, — даже всесильные присяжные не покинут этот зал просто так. В зависимости от их приговора через несколько минут мужчина и женщина либо выйдут из Олд-Бейли свободными, чтобы вернуться к своим семьям, дому, к обычной жизни, либо на долгие годы отправятся в преисподнюю. И присяжным до конца своих дней придется нести на себе груз ответственности за принятое решение.

Я встаю и бросаю взгляд на балкон для посетителей. Рядом с Сюзанной стоит мой муж Гай и пристально смотрит на меня. На нем светло-голубая рубашка и пиджак, густые прямые волосы сияют чистотой, лицо, широкое и открытое, обращено ко мне. Он смотрит так, будто старается проникнуть ко мне в душу, понять обо мне все. Это уже чересчур. У меня начинают дрожать колени; моя жизнь, моя настоящая жизнь там, наверху, на этом балконе. Я знаю: он пришел поддержать меня, но это пытка. Я выдавливаю улыбку, он отвечает тем же, но не может согнать с лица страх. Сюзанна обнадеживающе подмигивает. Гай едва заметно машет мне рукой, почему-то со слегка виноватым видом: наверное, понимает, что его неожиданное появление окончательно выбьет меня из колеи. «Не сердись», — одними губами произносит он. Позже он скажет мне, что сдержал слово и не посещал заседания суда, но обещания не присутствовать при вынесении приговора не давал. Он вернулся из Марокко, пробыв там с Кэрри, Сэтом и Адамом всего пару дней. Все остальное время он провел дома. Сюзанна каждый день звонила ему и докладывала новости. Гай стоит на галерее, я — в кабине для подсудимых. Пару кратких мгновений мы глядим друг на друга пока не понимаем, что в зал вводят присяжных, и не поворачиваем головы к ним.

Я стою. Это странно, но я стою. Странно потому, что дышать я не могу. Моя грудь превратилась в мешок камней, и эти камни давят меня изнутри. У меня даже мелькает мысль: а что, если это инфаркт? Нет, не инфаркт. От знакомого кардиолога я знаю, что начало инфаркта обычно сопровождается чувством обреченности: человек словно погружается в другой, чуждый мир. У меня подобных симптомов нет. Напротив, неспособность дышать вызывает ощущение невесомости — я становлюсь легче воздуха, я взлетаю, потому что вдруг осознаю: все почти закончилось. Слава богу, слава богу…

В мыслях я уже, спотыкаясь, выхожу из клетки для подсудимых, пересекаю зал и выбираюсь в коридор. Сбегаю по ступенькам к Сюзанне с Гаем — они ждут меня на улице. Я рисую в воображении картины, которые гнала от себя все время, пока длился суд. Моя кухня, потертое кожаное кресло около ведущих в сад двойных дверей, где я часто сижу с чашкой кофе — сейчас, я знаю, сад залит солнцем; Гай у себя наверху, как всегда, весь в работе, ничего не видит и не слышит; на нижней ступеньке крыльца курит мой сын — редкий гость в нашем доме; дочь с бойфрендом хлопочут на кухне — они любят готовить, когда гостят у нас. Эти отдельные, но взаимосвязанные картинки, мелькающие у меня в голове, кадры моей предыдущей жизни, моей домашней жизни — неужели они опять так близко? Когда дети вернутся из Марокко? По их словам, в эти выходные.

Но сначала — приговор.

Отношения между людьми — это вымысел, а не правда. Каждый из нас создает собственную мифологию: мы рассказываем себе всякие басни, чтобы что-то значить в собственных глазах. Этот прием отлично работает, пока каждый одинок и находится в здравом рассудке. Но стоит тебе завязать интимные отношения с другим человеком, как твоя и его история автоматически вступают в диссонанс.

Я наблюдала это в суде. Я помню, как почтенная, солидная миссис Прайс произносила вступительную речь, какой спокойной и подготовленной она выглядела. У нее была наготове законченная история. Ей даже не нужно было откашливаться, чтобы начать. Она лишь на мгновение опустила взгляд — очевидно, чтобы подчеркнуть смирение перед истиной, которую она намеревалась донести до суда. Ее покорный взгляд означал: это ни в коем случае не моя история, это история о том, как все произошло на самом деле. Какие бы чувства я ни питала к этой женщине, мне хватало здравомыслия признать: у нее своя теория, так же как у меня — своя. Ну да, ее теория базировалась на предположениях, если угодно, на подтасовках, на выдергивании фактов из контекста, на антураже из дыма и зеркал… Впрочем, не уверена, что образ в данном случае уместен. Как бы там ни было, эта теория убедила меня в одном: я слишком легко поверила в твою историю, Марк Костли. Ты был фантазером и поддерживал свою жизнь при помощи сериала льстящих тебе сказок, в которых ты выступал в роли шпиона, великого соблазнителя, героя-мстителя и бог знает кого еще. Ты уже до такой степени сжился со своими историями, что они завладели тобой, полностью оторвав от объективной реальности. А кончились эти фантазии тюрьмой — и для тебя, и для меня.

24

На другой день после смерти матери я хвостом ходила за отцом. Я не приближалась к нему, не требовала ласки, мне нужно было только его присутствие. За несколько недель до смерти мама чувствовала себя нормально, ее даже выписали из психиатрического отделения больницы в Редхилле. Правда, позже следствие интересовалось, как ее могли отпустить, зная, что она входит в группу риска. Она пешком дошла до железнодорожных путей — по этой линии отец ежедневно ездил на работу в Лондон, спустя годы и я буду ею пользоваться. Нашла, где можно проникнуть за ограждение — наверное, ей пришлось согнуться, чтобы пролезть под проволокой, — и по крутому склону сползла к рельсам. Свидетель рассказывал, как она медленно съезжала вниз на спине, распластавшись на склоне. Машинист говорил на дознании, что она стояла между рельсами, отвернувшись от приближающегося поезда — наверное, чтобы потом ее лицо не преследовало его, предположил он. Мне присутствовать на дознании не разрешили, но я слышала, как отец с тетей обсуждали, что сказал машинист и как жарко было в помещении суда, хотя на улице стоял дикий холод.

От матери у меня осталось немного воспоминаний, зато они не тускнеют с годами. Я помню, как мы с ней — мне тогда было года четыре или пять — сидим за кухонным столом и плетем из толстой зеленой пряжи колыбель для кошки. Мама подняла руки вверх, а я наматывала на ее растопыренные пальцы шерсть, напевая песенку, которой научилась в детском саду. Получалось у меня плохо, во всяком случае, хуже, чем когда я играла с другими детьми; вместо ровной сеточки путаница из ниток. Мать сидела, аккуратно спрятав под стул голые ноги с костлявыми лодыжками.

На следующий день после ее смерти я ходила за отцом по пятам. Он встал из-за кухонного стола и направился в гостиную — я за ним. Он сел в кресло — я устроилась на подлокотнике. Он поднялся на второй этаж — я потащилась следом. Он заперся в ванной — видимо, был уже не в состоянии смотреть мне в лицо. Я села под дверью, прислонившись к ней спиной и прижав к груди колени, и стала ждать, когда он выйдет.

Сейчас весна. После суда прошел год. Я дома. Сын натянул в саду между двух яблонь длинный синий гамак из жестких синтетических веревок. Я провожу в этом гамаке много времени. Для апреля сегодня необычайно тепло. Я лежу, завернувшись в старое серое одеяло, которое Гай нашел в кладовке, слегка покачиваюсь и гляжу в прохладное весеннее небо.

Два дня назад меня выпустили из тюрьмы Хэллоуэй. Все время, что я провела за решеткой, Адам жил дома. Говорит, ему надоела сцена, но я не знаю, верить ему или нет. Мне кажется, он вернулся домой, чтобы быть с отцом. Я боялась, что с моим освобождением он снова исчезнет, но, когда мы приехали домой, сын вывел меня в сад, показал на гамак и сказал:

— Сейчас тепло, ну, мы и подумали, что после… мы подумали, что тебе захочется побольше быть на воздухе.

Никакого шумного празднования мы не устраивали. Из Лидса приехала Керри с полным багажником отличных продуктов. В тот вечер она приготовила для меня четыре салата и блюдо экзотических фруктов — все самое свежее и полезное. Мы сидели вокруг кухонного стол. Мои родные молча наблюдали, как я накалываю на вилку ломтики фруктов.

Керри смогла провести дома всего одну ночь и уже утром вернулась к себе на север. Летом они с Сэтнемом планируют пожениться. Ей предстоит много хлопот.

За мной присматривают Гай и Адам. Я вижу, как время от времени они переглядываются у меня над головой. Иногда, лежа в гамаке, я слышу, что в доме звонит телефон. Дверь во двор обычно открыта, и до меня доносится голос Гая: «Да. Нормально». Вообще-то он мог бы сказать: «Она жутко исхудала, но чувствует себя нормально».

Адам в мешковатых рабочих брюках и открытой майке помогает отцу приводить в порядок гараж. Он возмужал, лицо по-прежнему в щетине, но ему идет. Знаю: когда мне станет лучше, есть опасность, что он уедет, но пока до этого еще далеко. Я лежу в гамаке и разглядываю небо.

С тех пор как мы встретились, прошло немногим больше двух лет. Два дня назад я вышла из тюрьмы, отбыв три месяца из шести за лжесвидетельство. Я признала свою вину при первой возможности и потому получила относительно мягкий приговор. Суд был в январе. Меня выпустили условно. Я на свободе, но не свободна. Если я нарушу условия, меня в любой момент вернут в тюрьму.

Тебя признали виновным в убийстве по неосторожности и приговорили к четырнадцати годам тюрьмы. С учетом времени, которое ты уже провел в заключении, и скидки за хорошее поведение ты можешь выйти через пять или шесть лет. Меня признали невиновной в убийстве по обоим пунктам обвинения и освободили в зале суда, но не успела я выйти в коридор, как арестовали за лжесвидетельство. У выхода из зала номер восемь меня уже поджидали трое полицейских. Инспектор Кливленд вышел вслед за мной и наблюдал за арестом.

То, что ты меня предал, частично сработало. Чаши весов покачнулись. Моя ложь под присягой словно приуменьшила твою вину. Неприглядные поступки, совершенные мной, делали тебя менее безнравственным. Тебя признали виновным в убийстве по неосторожности по причине потери самоконтроля.

Я лежу в гамаке, смотрю в небо и думаю о тебе, моем любовнике Марке Костли, бывшем офицере полиции, который работал в службе безопасности парламентского комплекса на административной должности, любил заниматься сексом в необычных местах и сочинять о себе небылицы, потому что это позволяло ему не чувствовать себя заурядным клерком. Тебя не взяли в шпионы, любовь моя. Реши они иначе, ничего этого не произошло бы.

Мой любовник Марк: кем он был? Человеком, которому обычная жизнь казалась слишком пресной. Человеком, который искал острых ощущений и находил их главным образом в сексе да в выдуманных историях. Подобно тому как Джордж Крэддок увлекался все более жесткой порнографией, пока не утратил способность отличать свои фантазии от действительности, так и твоя потребность в щекочущих нервы историях, начавшись с сексуальных авантюр, закончилась убийством. Проблема с фантазиями в том, что на них подсаживаешься.

Подходит Гай и встает на нижней ступеньке крыльца. Он видит, что я смотрю на него, и улыбается. У него в руке чашка с чаем. Он подносит ее ко рту, отпивает, затем приподнимает жестом, означающим: хочешь? Я качаю головой и закрываю глаза, чтобы он ушел. Когда я их вновь открываю, он все еще здесь, но рядом с ним стоит Адам. Он держит в руках шлифовальный станок. Станок старый, ему больше двадцати лет. Гай с Адамом перебрасываются по этому поводу парой шуток и возвращаются в дом.

Примерно час спустя Адам выходит на крыльцо, садится и, не глядя на меня, сворачивает самокрутку. Я вижу, что Гай стоит у окна на втором этаже и смотрит в сад. Он говорит по мобильному телефону. Заметив мой взгляд, он инстинктивно разворачивается и отходит от окна. Интересно, с кем он говорит. С Розой?

Чуть позже приезжает Сюзанна. Она выходит в сад, неся пакет с булочками и картонный поднос с углублениями, в которых стоят четыре одноразовых стаканчика кофе. На минуту ее высокая стройная фигура застывает в дверном проеме. Она смотрит на меня, лежащую в гамаке, словно оценивая мое состояние. Потом улыбается и идет ко мне, осторожно переступая по траве светлыми босоножками. Садится на камень в паре футов, опускает поднос на траву, вынимает два стакана и один протягивает мне.

— Привет, — говорит она, привстает и наклоняется меня поцеловать, отводя в сторону руку, в которой держит стакан. — Я подумала, тебе захочется приличного кофе.

Сюзанна кладет мне на живот пакет с булками. Там он и лежит.

Я неуклюже, чтобы не облиться, подтягиваюсь в гамаке. Сюзанна со своим стаканом возвращается на камень и подставляет лицо солнцу. Некоторое время мы молча попиваем кофе. Потом обмениваемся короткими репликами: как дела, чем я собираюсь заняться в ближайшие недели, мне нельзя переутомляться. Сюзанна смотрит на дом и говорит:

— Я думала, Гай с Адамом тоже захотят выпить кофе.