Яблоневый дворик: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Нет… — слабо возражаю я.

— Хотите, чтобы я еще раз перечислила всех, кому вы лгали? У вас была связь с мистером Марком Костли, которую вы скрыли от вашего мужа, от полиции и от суда. Данные под присягой показания, протокол судебного заседания… — Она возвышает голос и добавляет в него нотку возмущения: — Неужели я должна повторить все сначала? Вы лгали мужу, вы лгали полиции и лгали суду!

— Да, — шепчу я.

Я готова сказать что угодно, лишь бы кончилась эта пытка. Я была бы счастлива оказаться в своей цементной подземной камере с ее нелепыми ярко-желтыми стенами и ярко-синим полом, лишь бы мне позволили свернуться калачиком на деревянной скамье. Я сделаю и скажу все, что они хотят, пусть только оставят меня в покое.

— Простите? — Она вопросительно поворачивает голову в мою сторону, но сама при этом смотрит на присяжных.

— Да.

Она ждет, пока смолкнет эхо этого короткого слова, потом спокойно говорит:

— Больше нет вопросов, милорд, — и садится.

23

Придет время, когда я смогу думать о яблоневом цвете. Лежать у себя в саду в гамаке, натянутом между двумя яблонями, смотреть вверх на белые соцветия на черных ветках и гадать, действительно ли в доиндустриальную эпоху в Яблоневом дворике росли яблони. Или название этой улочки, как и множества других, взято с потолка.

Но пока говорить об этом рано. Пока я все еще сижу на свидетельской трибуне, отвечая на враждебные вопросы миссис Прайс, хотя, дорогой Марк Костли, благодаря усилиям твоего адвоката у обвинения почти не осталось работы.

Роберт сделал все возможное. Когда подошла его очередь, он попросил разрешения посоветоваться с клиентом, но получил отказ. Компенсируя моральные потери, нанесенные моим признанием, он сосредоточился на личности Крэддока, напирая на его жестокость и мой страх, что этот человек опять встанет у меня на пути, — но мое «да» еще звенело в воздухе, словно рождественские колокольчики в универмаге. Как и следовало ожидать, изнасилование уже не выглядело таким страшным преступлением — я видела это по лицам присяжных. Чернокожий мужчина в розовой рубашке смотрел на меня с равнодушием; пожилой с военной выправкой поджал губы; китаянка казалась ошеломленной. Каждый из них видел меня уже в другом свете. Хотелось сказать им: «Настоящая я — это не то, что я сделала, и не то, что сделали со мной», — но беда в том, что с точки зрения других людей мы — не более чем сумма наших поступков. Наше представление о себе может сильно отличаться от представления окружающих. Даже самые близкие неспособны влезть в чужую шкуру. Я видела в глазах присяжных свое отражение — уродливое, искаженное в кривом зеркале до неузнаваемости. Тридцатилетний стаж научной работы и репутация образцовой матери не стоили ровным счетом ничего по сравнению с одним перепихом в дверном проеме.

На следующий день начались прения сторон. Первой с заключительной речью выступила сторона обвинения. В распоряжении миссис Прайс оказался богатый материал. Результаты судебно-медицинской экспертизы свидетельствовали не в твою пользу, а что касается меня… Защищая тебя от шквала научных заключений, мисс Боннард преподнесла Короне мою голову на блюде. Даже в своей заключительной речи она продолжала меня добивать:

— Леди и джентльмены! В начале этого процесса вам сообщили, что мой клиент заявляет о своей невиновности в убийстве на основании ограниченной вменяемости и что мы намерены доказать, что он страдает расстройством личности. Леди и джентльмены, мы по-прежнему утверждаем, что мистер Костли страдает от серьезного психического расстройства, но вы больше не должны рассматривать это обстоятельство как основание для его оправдания. Позвольте мне объяснить…

После того как открылась правда о нашей связи, ты изменил линию защиты и сделал ставку на потерю самоконтроля. Триггером, о котором говорил Джас, фактически оказалась я.

— Мы никогда не узнаем правды о том, что произошло между Джорджем Крэддоком и Ивонн Кармайкл в тот вечер, когда она с промежутком всего в несколько часов занималась сексом с Марком Костли и с убитым, — продолжала мисс Боннард. — Первый раз — в дверном проеме в Яблоневом дворике, второй — в кабинете в здании университета после пьяной вечеринки. Джордж Крэддок мертв и не может объяснить или оправдать свои действия, так что все, что у нас есть, — это утверждение Ивонн Кармайкл о том, что секс не был добровольным. Можно предположить, что так или иначе физический контакт между ними имел место и что Ивонн Кармайкл рассказала об этом своему любовнику, моему клиенту, а позже заявила, будто бы Джордж Крэддок ее преследует. Кому же принадлежала идея поехать в тот день домой к Крэддоку? Я настаиваю, что это была идея Ивонн Кармайкл. Марк Костли в тот день думал только о том, как защитить женщину, которую любил… — Она делает долгую паузу. — Какие же у нас, леди и джентльмены, есть доказательства, что Марк относится к категории мужчин, считающих своим долгом защищать любимую женщину? — Она безрадостно улыбнулась. — Это следует хотя бы из того, как старательно он держал в тайне их связь, ограждая Ивонн Кармайкл от нападок; сколь далеко зашел в своих попытках утаить подлинную информацию от суда; как готов был взять вину за случившееся на себя — до последней минуты, вплоть до того момента, когда наконец понял, что должен сказать правду.

Я сижу на скамье подсудимых и слушаю эту историю. И вдруг понимаю: для убедительной истории достаточно взять несколько фактов и соединить их в произвольном порядке. Иногда паук плетет сеть от куста до отстоящего на несколько футов забора. Это кажется неправдоподобным, но вот она, паутина.

— Никто не знает, кто или что спровоцировало в тот день вспышку насилия между этими двумя мужчинами. Марк Костли? Встревоженный, страдающий, отчаянно пытающийся защитить любимую женщину, которой, по его убеждению, реально угрожал Джордж Крэддок (нам никогда не узнать, правда это или нет). Нам неизвестно, в каком состоянии он пребывал, когда потребовал объяснений от Джорджа Крэддока. Возможно, Крэддок издевался над распущенностью его любовницы, осыпал его насмешками — и Марк не выдержал.

Надо отдать должное мисс Боннард: это была смелая попытка. Однако никаких доказательств, которые поддерживали бы теорию, что Крэддок тебя спровоцировал, не существовало; не так ли, любовь моя? Потеря самоконтроля — это очень уязвимая линия защиты. Все-таки тебе следовало придерживаться ограниченной вменяемости.

Никто не знает, сказала бы мисс Боннард. Но мне хотелось бы знать. Может, когда-нибудь ты мне расскажешь. У меня есть своя теория. Я не думаю, что ты намеревался убить Джорджа Крэддока. Если бы ты планировал убийство, то не просил бы меня встретить тебя у метро и отвезти туда: зачем тебе потенциальный свидетель? Свидетель убийства? Нет, тебе нужен был свидетель твоего мужества, благородства, свидетель твоего любования собой — настоящим мужчиной, который ведет себя как подобает мужчине. То, что случилось в тот день, мы задумали вместе, но не в том смысле, какой имела в виду прокуратура. Ты хотел общей сказки. Чтобы я увидела тебя в роли героя-мстителя. Ты взял с собой запасную одежду, чтобы потом сказать мне: я был готов ко всему, но это не понадобилось, потому что я преподал ему урок и теперь он оставит тебя в покое. Ты был готов напугать его и даже отколотить, нарушив тем самым закон, но ты не собирался его убивать. Ты понимал, что остаться безнаказанным будет трудно, почти невозможно. Ты не дурак.

Он и в самом деле издевался над тобой, любимый? Говорил, что наслаждался, насилуя меня? Врал, что я тоже наслаждалась? Что-то мне не верится, чтобы Крэддок вел себя так вызывающе. Впрочем, не исключено, что его обманула твоя внешность — ты не выглядишь атлетом, — и он недооценил исходящую от тебя опасность. Или ты напал на него, намереваясь запугать? Подозреваю, ты в любом случае пошел бы на это, что бы он там тебе ни наговорил.

Но ведь он упал, правда? Он упал на пол. И тут случилось что-то, отчего ты впал в ярость. То ли он тебя раздразнил, то ли ты поддался действию адреналина, но в какой-то момент ты утратил над собой контроль. Он упал. Или это ты сбил его с ног? Он ударился головой о край кухонного стола. Но ты не остановился. Ты пинал его ногами. Ты забил его до смерти. Возможно, это заняло всего несколько секунд.

Потом ты наклонился посмотреть, что же ты натворил. Не знаю, любовь моя, что происходило дальше. О чем ты думал, когда этот человек испускал свой последний вздох — тонкую струйку воздуха, смешанного с кровью, которая испачкала щеку, когда ты склонился над ним. Несмотря на твои попытки избавиться от одежды и следов крови, при аресте на тебе обнаружили его ДНК. ДНК проникает повсюду. Потом ты, должно быть, выпрямился, еще раз посмотрел на лежащее на полу тело, и одновременно с тем, как в мозгу твоей жертвы распадались нервные клетки, раздвоился и твой ум: одна его часть продолжала существовать в придуманном тобой сюжете, а вторая уже осмысливала жестокую реальность. У смерти есть особенность, которую ты в эту минуту осознал, она необратима. Вдруг выяснилось, что эту фантазию, в отличие от остальных, нельзя под напором реальной жизни задвинуть назад в ящик. У тебя на глазах происходила диссоциация — отделение Джорджа Крэддока от жизни. В следующие секунды ты понял, что придуманный тобой сценарий больше тебе не подчиняется. Пьеса вышла из-под контроля. Это случилось, и ты, вернувшись в свой пригородный дом к жене и детям, не можешь сделать бывшее небывшим. Ты убил человека.

О том, что происходило дальше, я могу только догадываться. Я представляю, как ты отступаешь от тела, проводишь окровавленными руками по своим густым, жестким, каштановым с проседью волосам, потом оборачиваешься и видишь: да, это труп и он никуда не делся. Вот такой печальный парадокс: жизнь улетучилась, человека больше нет, но тело, в котором он обитал, осталось и никуда уже не сбежит. Все мы помним ужастики, в которых трупы встают и гоняются за убийцей… На самом деле оживший труп означает наше желание повернуть время вспять. Если бы только убийца мог вдохнуть в свою жертву жизнь, чтобы убитый — или убитая — поднялись, развернулись и удалились! Я так и вижу, как ты кружишь по квартире, пытаясь отдышаться и привести в порядок мысли.

Но рано или поздно наступает момент — мне, дорогой мой, очень интересно узнать, как много времени ушло на это у тебя, — когда разделенные половинки твоего мозга снова соединяются, вынуждая тебя взглянуть в лицо новой реальности. Как-никак, ты работал полицейским, то есть тебя учили быстро соображать и принимать решения на ходу. Неизвестно, действовал ты сознательно или неосознанно — впрочем, не уверена, что это имеет значение. Так или иначе, потратив несколько минут на метания вокруг трупа, ты придумал способ выбраться из западни. Ты заранее припас второй комплект одежды и обуви, то есть был внутренне готов к любому развитию событий. Но это же означало, что просто набрать номер 999 и сообщить о несчастном случае ты не мог. Тебе хватило опыта, выдержки и знаний, чтобы понять: этот путь исключен. Тебя подвели слишком тщательные приготовления к выдуманному убийству. Не будь их, у тебя появилось бы гораздо больше шансов безнаказанно совершить реальное преступление. Ты бы честно рассказал, что произошла драка, в которой твой противник случайно погиб, о чем ты искренне сожалеешь.

Любой мало-мальски здравомыслящий человек знает, что это лучший способ избежать обвинения в убийстве. Но все, что ты делал до этой минуты, находясь в плену своих фантазий, усугубляло твое положение. И ты предпочел поставить на карту не только свою свободу, но и мою. Ты не думал обо мне, сидевшей на улице в машине; ты вообще обо мне не думал. Ты думал о том, что если немедленно вызовешь скорую, то тебе конец. Но если, решившись на огромный риск, ты сбежишь, то у тебя остается шанс — хрупкий, но шанс — выйти сухим из воды. Вдруг тело обнаружат еще не скоро… Вдруг камеры видеонаблюдения между домом и станцией метро не работают…

Подозреваю, что ты почувствовал даже некоторое удовлетворение. Наконец-то сбылись твои сумасшедшие фантазии. Ты уже не просто скучающий клерк, сочинивший для себя захватывающий сценарий. Твой сценарий воплотился в жизнь, стал реальностью. Полагаю, очень скоро ты перешел к действию.

Первым делом ты подумал о будущей судебно-медицинской экспертизе, вспомнил свои передвижения с того момента, как вошел в квартиру, и протер все поверхности, которых касался, найденной на кухне тряпкой, не заметив, что этой же тряпкой размазал по полу разбавленную кровь Джорджа Крэддока. Ты старался ничего не упустить. В прихожей перед зеркалом стер с лица и волос следы крови. Затем достал из спортивной сумки запасные брюки и кроссовки и переоделся. Я догадываюсь, что в этот момент ты был близок к эйфории.

Ты не протрезвел, даже когда увидел меня, терпеливо ждущую тебя в машине. Ты не осознавал ни ужаса содеянного, ни риска, какому подвергаешь себя и меня — не спрашивая моего согласия! Неужели, приближаясь к машине, глядя мне в лицо, ты не ощутил хотя бы слабого укола совести? Ты забыл обо мне. Ты вообще не думал обо мне как о реальной личности с потребностями и желаниями, с моей собственной историей. В твоей пьесе мне отводилась роль статистки. «Поехали».

Лондон, Олд-Бейли, Центральный уголовный суд, зал номер восемь — чистый, отделанный деревом, современный и удобный, освещенный вделанными в потолок квадратными флуоресцентными лампами. Несмотря на весь этот блеск, на лицах присутствующих лежала пелена усталости. Мы ждали возвращения присяжных. Волновались все. Не только мы с тобой, хотя решалась наша судьба. Когда прозвучали слова, призывающие всех встать, я почувствовала, как по залу прокатилась невидимая дрожь. Для адвоката каждая победа или поражение в суде — это лишнее очко «за» или «против». Мисс Боннард нервно откашлялась. Судья в заключительном слове выразил собственное мнение по разбираемому делу, в первый и последний за весь процесс раз отступив от роли бесстрастного арбитра и тем самым поставив на карту свою профессиональную репутацию. Сотрудники полиции ждут обвинительного приговора; инспектор Кливленд поправляет галстук и слегка поводит плечами, как будто его подтянутый внешний вид способен повлиять на результат.