Яблоневый дворик: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Так и я в первый день каждый час проверяла телефон, настойчиво бередя свою рану и лишний раз получая подтверждение, что ты молчишь. Убеждаясь в очевидном, я испытывала пронзительную горечь своей правоты и страха. Я напряженно ковырялась в своем горе. Динь-динь-динь.

В общем, первый день кое-как прошел. Даже на следующий страдание все еще доставляло мне извращенное удовольствие. Твое молчание, уговаривала я себя, оправдывает мое решение. Значит, ты и сам хотел разрыва, но в сложившихся обстоятельствах не мог в этом признаться. Зато теперь ты свободен.

В четверг утром, выйдя из туалета, я обнаружила на своем обычном телефоне три заблокированных пропущенных вызова. Или от тебя, или опять спам, как месяц-полтора назад. Я проверила предоплаченный мобильник. На нем ничего не было. Я выключила оба аппарата.

На протяжении следующих дней я утешалась сознанием того, что поступила правильно, следовательно, прихожу в норму. Я старательно ухаживала за собой. Часто принимала ванну. Ходила гулять в парк. Была ласкова с Гаем. Повторяла себе, что худшее позади. Пора перешагнуть через эту историю и идти дальше.

Я снова стала ездить в Бофортовский институт, вернувшись к обычному рабочему расписанию. Осталось обрубить последний конец. Я написала Сандре.

Затем я написала Марку, менеджеру по персоналу. Я знала, что специалист, которого он прочил на место беременной сотрудницы, от предложения отказался, и не сомневалась, что он обрадуется моему согласию. Он и в самом деле пришел в полный восторг. Сработало, решила я. Полная загрузка, вот что меня спасет.

Через неделю после кремации матери, когда пузатая урна с ее прахом еще стояла на полке в кухне, отец принес мне в подарок набор для детского творчества. В том феврале я не ходила в школу. Должно быть, тетя сказала отцу, что мне нужно отвлечься от последних событий. И отец подарил мне набор полиуретановых смол для изготовления пресс-папье, сувениров и украшений.

В комплект входили металлические пузырьки с жидкостями, шпатели для их смешивания и формы для заливки. Весь месяц я изготавливала всякие вещицы. Застелив по настоянию тети кухонный стол газетой, заливала в форму жидкость из большой бутылки. Потом капала из маленького пузырька немного отвердителя, перемешивала и завороженно смотрела, как в результате добавления к одной жидкости нескольких капель другой смесь отвердевала. Почему? Как это происходит? В набор входили разные формочки: круглые, овальные, квадратные. В них можно было укладывать всякие мелкие предметы — цветочные лепестки (правда, они бурели), цветные нити, бусины.

Лучше всех у меня получился овал с застывшей внутри крошечной пластмассовой балериной, когда-то, кажется, украшавшей торт. За ночь изделия успевали затвердеть. К концу недели у меня собралась целая коллекция этих вещиц. Я бродила по дому и прятала их в разных местах — в шкафчике в ванной, в гардеробной отца, на подоконнике лестничной площадки. Мне казалось, будет здорово, если спустя время я или кто-нибудь из домашних случайно наткнется на мою безделушку. Довольно скоро я сама о них забыла. Лишь гораздо позже, находя то одну, то другую в коробке, шкафу или на полке — никому не нужную и покрытую пылью, — я вспоминала, как их мастерила.

13

Такого неба, как в мае, в другое время года не бывает. Как будто наступающее лето щедро отдает нам всю глубокую небесную синеву. Всю сразу. У июня тяжелый характер — хмурое небо, бесконечные дожди; он напоминает нам: да, это и есть британское лето. Что за чушь, в самом деле? Почему мы живем на этом туманном острове? Июль непредсказуем и капризен, он вытворяет что хочет, в зависимости от настроения. По большей части мы стоически терпим его, но время от времени он вдруг дарит нам по-настоящему жаркий денек, вселяя в нас напрасные надежды. Приходит август, и мы снова убеждаемся, что они не оправдались. Снова хлещет дождь, но нам, британцам, он нипочем. Мы ничего другого и не ждали. Обманное июльское тепло, июньское ненастье, даже незамутненная майская синева — им нас не одурачить даже на минуту.

Это лето, любовь моя, тянулось долго, очень долго.

Я старалась чаще выбираться из дому. Ездила в Бофортовский институт даже без особой необходимости — дополнительная нагрузка ложилась на меня только с сентября. Коллега, которую я должна была замещать, Клер, ожидала двойню. Когда она шла по коридору, встречные расступались, словно опасались ее задеть: только тронь, и она лопнет.

В Лондоне восемь миллионов жителей; летом он всегда переполнен, но без тебя стал пуст. Мы с Гаем сбежали от городской суеты в предместье, но дела неумолимо влекли нас обратно, как магнит — железные опилки. Обитатели окраин видят город иначе, чем жители центра. Им приходится каждый день пересекать его насквозь, добираясь до нужного места.

Наша станция — конечная. «Если живешь на конечной станции, у тебя всего одна проблема — тебе ехать аж до конечной», — сказала Сюзанна, когда мы сюда перебрались. Я езжу в город на метро и в течение получаса озираю разрастающиеся пригородные новостройки: дома, обращенные к железной дороге задними фасадами, вывешенное на балконах белье, маленькие пятачки зелени во дворах, где играют дети и бегают собаки. Что проку мне от миллионов этих людей, если ни один из них не ты? В Финчли-роуд поезд ныряет под землю, и мне становится легче. Население города сокращается до числа пассажиров в моем вагоне, и я точно знаю, что среди них тебя нет.

Откуда во мне взялась эта тоска? Мы ведь провели вместе совсем немного времени. Скучать по сексу после полученных травм мне не приходилось. Я тосковала по твоему вниманию. По пристальному вниманию, которым ты, как защитным барьером, огораживал меня от окружающей жизни. Я тосковала по себе — такой, какой становилась только наедине с тобой.

А может, все еще проще. Каждый наш поступок имеет свою цену. Наверное, бесконечное лето — это расплата за нашу пьянящую весну — за тайну, смятение, возбуждение и… счастье. Счастье подчиняться не логике и рассудку, а желанию. Значит, с меня причитается. Если идешь в магазин за мороженым, то отдаешь продавцу энную сумму денег. Ничего сложного.

На работе я запрещала себе думать о том, что ты находишься в нескольких кварталах от меня, — мысль об этом причиняла боль. Вместо этого внушала себе, что ты исчез, будто испарился. Начались школьные каникулы, и я почувствовала небольшое облегчение. Я знала, что твои дети еще не вышли из школьного возраста, так что вы, вероятно, уехали во Францию, или Испанию, или Италию — словом, куда-то далеко. Я представляла себе, как на продуваемом ветром пляже ты играешь с детьми в крикет, подавая им мяч красивыми плавными движениями; дети прыгают и кричат, а неподалеку лежит на полотенце твоя жена и читает книгу. Я опасалась, что к сентябрю мое душевное состояние ухудшится, но тогда у меня появятся дополнительные служебные обязанности, а значит, в ближайшие полгода я буду страшно занята.

Все лето я воздвигала перед собой какие-то выдуманные рубежи. Я дала себе установку, что к концу мая мне станет лучше. К июню, когда мы с Гаем поедем в Рим — в крайнем случае, когда оттуда вернемся, — я начну тебя забывать. В Риме было хорошо. Там я ходила по улицам, не рискуя столкнуться с тем, кого боялась или о ком мечтала, но, едва я спустилась в Хитроу из самолета, вновь оказавшись на одном с тобой острове, тоска охватила меня с новой силой. Я всматривалась в лица людей, стоявших за ограждением в зале ожидания — таксистов с табличками, озабоченных отцов семейства… Ну не глупость? Неужели я всерьез рассчитывала, что ты каким-то образом узнал о моем приезде и замаскировался под водителя такси, только чтобы меня увидеть? В такие минуты я начинала опасаться за собственный рассудок.

В конце августа приехал Адам. Мы не видели его почти два года. За все это время разговаривали с ним семь раз, из них только два — больше чем по три минуты. О том, что он приезжает, мы узнали из эсэмэски, присланной на телефон Гая вечером четверга. Можно завтра нагрянуть на пару дней, вы как?

Сын отправил сообщение не мне. Знал, что я тут же засыплю его ответными посланиями: в какое время ждать, что приготовить, сколько пробудет…

Ему ответил Гай «Отлично. Ждем». Потом усадил меня и продиктовал длинный список вопросов, которые я не должна задавать нашему сыну.

В пятницу я осталась дома, посвятив день уборке и приготовлению запеканки. В десять вечера, когда сын так и не появился, Гай настоял, чтобы мы съели запеканку и легли спать. В субботу около трех часов дня раздался звонок в дверь. Я осталась наверху, предоставив открывать дверь Гаю — он справится лучше меня.

Сын. Я слышала внизу, в моем доме, голос сына, так хорошо мне знакомый, со всеми его низкими и скрипучими обертонами, с бесконечными «ага» и «само собой». Спускаясь вниз, я заставила себя не прыгать через ступеньки.

— Привет! — поздоровалась я.

Мой мальчик унаследовал от отца высокий рост и массивные, чуть сгорбленные плечи. Он заполнил собой всю комнату. Я смотрела на него — джинсы, кроссовки, зеленая куртка с какой-то псевдоармейской символикой, — и мое сердце переполняла любовь. Я с горечью думала, что какая-нибудь молодая женщина тоже могла бы его полюбить, будь он открыт для любви. «Ничего ты не понимаешь, — сказал он мне как-то несколько лет назад, когда гостил у нас и я выразилась в том духе, что в мире очень много любви. — Ничего». Позже Гай по секрету признался мне, что у Адама была девушка и эта девушка, по ее словам, сделала аборт, но Адам не знал, правду она говорила или лгала.

Он отрастил бородку — она ему идет. Густая, каштанового цвета, немного растрепанная, но сейчас так модно. Он терпеть не мог, когда на него пялились, поэтому, спускаясь по лестнице, я позволила себе коротко «сфотографировать» его, вобрала в себя увиденное и сразу опустила глаза. Похудел он или нет? Не перехвачу ли я у него тот затуманенный рассеянный взгляд, каким он смотрел на мир, когда принимал карбатрол? Мне было трудно удержаться от попытки поставить сыну диагноз. Я ужасно, отчаянно по нему скучала. Но, спускаясь по лестнице, старалась не подать виду, что взволнована.

— Привет, мам, — сказал он.

По звуку голоса я поняла, что он пошел на кухню.

Адам провел дома четыре дня. Он много спал. Ночью в спальне Гай свистящим шепотом требовал, чтобы я не задавала Адаму никаких вопросов, то есть ни единого. Мне казалось, он перегибает палку. По моему мнению, у Адама все обстояло относительно неплохо, особенно по сравнению с тем, что бывало раньше. Я считала, что он вполне в состоянии выдержать разговор, но уступала настояниям Гая.