— Ты… не стал бы.
— Испытай меня.
— Нам уже не двадцать один год, Себастьян!
— Что? Ты потеряла свою выносливость?
— Я на каблуках.
— Тем лучше. Я могу поймать тебя быстрее, — я отпускаю ее, и она отступает назад, но ее дикий взгляд остается прикованным ко мне, ее волосы в беспорядке обрамляют ее нежное, бледное лицо.
— И что потом? Что, если ты меня не поймаешь?
— О, я тебя поймаю. Сделаю ли я это рано или поздно, зависит от тебя.
— Иногда я тебя ненавижу.
По крайней мере, это происходит не все время. — Это касается нас обоих. А теперь беги.
Она вздрагивает, но, как и в гребаном прошлом, разворачивается и убегает.
Ее движения уже не такие быстрые, как тогда, вероятно, из-за обуви.
Я бегу за ней, мои мышцы напрягаются от необходимости охотиться. Чтобы, блядь, преследовать и побеждать.
И в конце концов причинить боль.
Я не фантазирую о том, чтобы подвергать насилию всех подряд. Только ее. Мою Наоми.
Одна из ее туфель слетает с ноги, и она останавливается на долю секунды, прежде чем сбросить другую. Ее темп ускоряется, когда она босиком, и она начинает метаться между деревьями, двигаясь зигзагообразной линией в попытке оторваться от меня.
Это срабатывает всего на мгновение, прежде чем я снова оказываюсь у нее на хвосте, питаясь исходящими от нее феромонами жертвы.
Мой зверь пробирается когтями на поверхность, увеличиваясь и расширяясь с каждым шагом, который приближает меня к ней.
Я вдыхаю ее аромат, запах лилий и волнующего страха, и я знаю, что я в шаге от того, чтобы схватить ее миниатюрное тело и опрокинуть его, а затем хорошенько трахнуть.
Не имеет значения, что я был болен только прошлой ночью. Сегодня вечером я чувствую себя сильнее самого гребаного дьявола.
Наоми бросает взгляд через плечо и визжит, звук эхом отдается в темной тишине, прежде чем ее безумные движения выходят из-под контроля.
Сейчас она действует в режиме чистого выживания, напрягая свои мышцы до предела и, вероятно, потребляя кислорода на неделю.
Моя собственная волна энергии накатывает, и мышцы ног двигаются плавно и целенаправленно. Чем больше она мечется между деревьями, тем решительнее становится мой зверь.
Чем отчетливее становится ее запах, тем быстрее я преследую ее.
Она останавливается, когда мы выходим на поляну. Камень, на котором мы обычно разговаривали и трахались, все еще там, естественный свидетель нашей ебаной тьмы.
Неподвижный объект, который оставался там, даже когда мы этого не делали.
А теперь мы просто вернулись к исходной точке.
Я использую ее нерешительность и хватаю ее, обхватив рукой за талию, одной рукой поднимая ее.
Она визжит, ее хриплый голос эхом разносится в воздухе, а ее крошечное тельце цепляется, извивается и брыкается в моей хватке.
Ее стоны чисты и первобытны, как и мое хриплое дыхание.