Дворянство. Том II. Ступай во тьму: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Оказалось, еще как может.

Если верить пространному описанию Ульпиана, город Пайт-Сокхайлхей был построен очень давно и практически стерт с лица земли после Катаклизма. Но экономическую географию не обманешь - если имеется некое место, удобное для транзита и торговли, то хоть солью засыпь, все равно там самозаведутся склады и бараки, а затем и стены поднимутся. Чему, кстати, был наглядным примером не раз упомянутый Малэрсид, катастрофически обделенный природой, но имеющий удобную гавань, что перевешивало любые недостатки. Поэтому разрушенный город восстал из праха за считанные десятилетия, хотя и отстраивался практически на груде щебня.

Новый Пайт без малого столетие принадлежал королевской семье как личное владение. Денег через поселение шло много, также восстановилось несколько уникальных промыслов, например добыча глубоководных речных моллюсков - сырья для краски, дороже которой был лишь «императорский пурпур». Город богател и потихоньку, шаг за шагом, в нем сформировалась коммуна с бюргерами, партиями, цехами, старейшинами, администрациями-юдикатами, а также избираемыми управителями-деканами, которые рулили городскими делами через Большой Совет. Еще спустя век Пайт обогатился настолько, что начал понемногу выкупаться из королевского владения. Насколько поняла Елена, процесс был общемировой, начался давным-давно и длился по сию пору. Общая схема везде была единой: депутация лучших людей города посещает феодала и вежливо предлагает продать городу как самостоятельному субъекту некую привилегию (или наоборот, освободить от какой-либо обязанности). За единоразовую выплату. Но очень дорого. Феодал гневается, прогоняет наглецов… а затем начинает мучительно думать и сомневаться. С одной стороны здравый смысл подсказывает, что стабильный доход – это хорошо, это надежно. С другой – войны, долги, подарки, представительские мероприятия, безумно дорогой ремонт крепостей и замков, приданое, взятки, суды, опять взятки… казна, разумеется, как обычно пуста. Долги, долги, долги… Так, шаг за шагом стороны переходили к торгу, если не в этом поколении, так в следующем, коммуны могли позволить себе роскошь ожидания. Все это, безусловно, сопровождалось эксцессами, обманом, взаимными интригами, убийствами частными и массовыми, разорванными соглашениями, предательствами эт цетера, эт цетера. Но в главном события шли по достаточно прямому и предопределенному руслу.

Таким образом, как множество иных больших и малых городов, Пайт шажок за шажком, договор за договором из сугубо частного владения королевской семьи превратился в самоуправляемую территорию. Она, как и прежде, считалась губернской столицей, однако платила Сибуайеннам лишь налог на соль, традиционную «двадцатину», а также аренду по фиксированной ставке на типичный для Партидов срок в 222 года. Кстати, земля в столице считалась самой дорогой в Ойкумене, а дома – самыми высокими, потому что отцы города сплоховали, допустив непростительную оговорку насчет того, что ставка распространяется лишь на участок в пределах изначально заложенных городских стен.

Казалось, Пайт ждало роскошное будущее – с поправкой на войны кварталов, фантастическую преступность, ужасающую нищету пролетариев и традицию разрешать споры хозяйствующих субъектов через найм шаек по тридцать-сорок морд, которые шлялись средь бела дня в кольчугах и шлемах, устраивая побоища прямо на улице. В общем, все как положено в эпоху затяжного перехода от феодализма и цехов к мануфактурному производству и буржуазным преобразованиям. Но… около пяти лет назад хорошо смазанное колесо прогресса заскрипело и повернулось в обратном направлении. Далее Ульпиан особо в подробности не вдавался, старательно избегал негативных коннотаций и явно держал в уме вероятность доноса. Юрист лишь общими мазками описал путь регресса, но суть вопроса была ясна, во всяком случае, для Елены.

В Пайте один из самых сложных и запутанных конфликтов – фактически полноценная вендетта - крутился меж двух графских семейств. В одном углу ринга выступала супружеская пара стареньких, но бодрых Эйме-Дорбо - густая кровь, древняя фамилия, почтенные методы заработка. С другой стороны оказалась вдова Карнавон - типичная парвеню, начинавшая то ли в контрабандистах, то ли в трактирных девках, потерявшая глаз, когда ее второго мужа убивали подмастерья красильщиков в красный и пурпурный цвета. Все бы шло своим чередом, но король стал потихоньку докидывать в этот костер поленья, исподволь раздувая пламя общегородской войны. План был надежен как староимперская канализация: руками аристократов низвести городские вольности, дождаться, пока графы взаимно друг друга ослабят и кто-нибудь, наконец, падет – все равно, кто. Затем выступить миротворцем и завернуть на себя «финансовые потоки» хотя бы фактически, если уж не получится денонсировать старые грамоты. Профит!

На практике же королевская семья перехитрила сама себя. Дорбо и Карнавон оказались слишком умны и жестоки, они, как два хороших боксера, не измордовали друг друга до полной инвалидности, а натренировали, подняв класс и мастерство, фактически разделив между собой Пайт и все его доходные промыслы. Буквально по Шекспиру или Дюма: Капулетти против Монтекки, мушкетеры против гвардейцев кардинала, только фамилии другие и никакой романтики, сплошное насилие и бесчинства.

Таким образом, городское самоуправление и вольности, сохранившись формально, на деле превратились в пустую, выеденную шкурку, под которой грызутся жадные паразиты. Золото и серебро, вместо того, чтобы заполнять королевскую казну, расходовались на частную войну графьев, чьи дружины, закаленные в непрерывных стычках, уже считались лучшими в королевстве. Ну, может быть похуже горской гвардии, охранявшей лично тетрарха, но лишь самую малость. А слова «Пайт-Сокхайлхей» и «ультранасилие» стали синонимами. Такие дела.

Алонсо выслушал с большим интересом. Будучи классическим «дворянином меча» Кехана воспринимал обстановку в Пайте не ущербным и жестоким бардаком, а наоборот, как приведение неправильного к норме, суровое, однако необходимое. Купечество должно знать свое место и зарабатывать деньги, благородное сословие управляет и сражается, король – глава всему. Город с вольностями, где правит непонятно кто, это болезнь, которую надо лечить, в том числе и выкорчевыванием, если сорняк далеко пустил ядовитые корни. При этом Алонсо прямо называл вещи своими именами, то есть жадность - жадностью, а глупость – глупостью. Собственно его прямые и нелицеприятные комментарии в значительной мере прояснили для Елены подноготную событий.

Насильнику, похоже, не было вообще никакого дела до суетных занятий коммуны и дворянства, но искупитель живо интересовался Храмом и, кажется, хотел навестить его при первой же оказии. Марьядек из всей истории вынес лишь то, что муж с храбрым сердцем и кинжалом у пояса всегда найдет здесь работу, его это вполне устраивало, и горец сиял, как монета свеженькой чеканки. Гаваля эпос тоже скорее вдохновил, чем наоборот, потому что где ближе смерть, там люди спешат жить и развлекаться, их кошельки развязываются чаще и раскрываются шире. О рисках же следовало заботиться Гамилле за свою половину от менестрельских доходов. А вот арбалетчица… Поймав случайный взгляд «госпожи стрел» Елена увидела в нем отражение собственных раздумий насчет несвоевременности новых приключений.

В общем близкий уже город ныне представлялся местом довольно-таки неприятным и был куда опаснее, чем Елена думала изначально. Завершение исторического экскурса почти совпало с появлением вдали башенных шпилей. Пайт-Сокхайлхей, наконец, продемонстрировал себя, и первое впечатление оказалось глубоко разочаровывающим. По совокупности рассказов, слухов и, в конце концов, повести мэтра, Елена поневоле ждала увидеть что-нибудь мрачное, величественное, со зловещей аурой крепости зла. Но вместо Барад-дура с орками впереди расстилалась какая-то деревня. Огромная, не отнять, но все же… деревня зла.

Как правило, большие города стремились сохранять предполье перед стенами, отодвигать внешние постройки хотя бы на длину выстрела из лука. И ограничивать в высоте, чтобы окрестные дома нельзя было использовать в качестве осадных башен. Однако Пайт не штурмовали много лет, а земля здесь поражала дороговизной, поэтому дома, домишки, избы, бараки, сараи всех степеней дряхлости начинались буквально от внешней стены и распространялись дальше, как серо-черно-бурая плесень. Казалось, все здесь либо стремилось зацепиться за квадратный сантиметр свободной земли, как сорняк, либо тянулось вверх, хватаясь жадными когтями за уже выросшее. Любая постройка, на которую падал взгляд, спешила рассказать повесть о трудной и долгой судьбе с архитектурными коллизиями. Вот стоит некогда хороший домик на прочном фундаменте - он достраивался, перестраивался, затем половина растаскивалась на камень и заменялась прессованным навозом с соломой; сверху вырастал еще один этаж, уже деревянный, затем еще, поверх лепились голубятни, курятники, а также короба для рассады. Со второго-третьего этажей на соседние постройки перекидывались мостки с веревками. Затем вся надстройка кособочилась и частично рушилась, что-то ремонтировалось и растаскивалось на стройматериал, а что-то служило и дальше, как архитектурный зомби. Причем все это еще и утопало в мусоре. Разделенные пузатыми башнями крепостные стены, вроде бы высокие и солидные сами по себе, казались несерьезными, они будто вырастали из сортирных трущоб. Да и смысл их, в общем, терялся. Здесь наверняка давным-давно прокопали сотни лазов и нор, а с крыш можно было залезать на стены даже без веревок.

Гамилла – обычно сдержанная и строгая в речах – посмотрев на это, изрекла фразу, которая в очень примерном переводе звучала как «говно, пиздец и хлев». Елена промолчала, но в душе полностью согласилась. И чем дальше, тем больше склонялась к тому, что есть резон в желании короля отправить Артиго сразу же в свою резиденцию, минуя Пайт. Привечать особу императорской крови на столь убогом фоне было… неправильно.

Что ж, понадеемся, что внутри это все выглядит приличнее… Хотелось бы.

В разгар осмысления процессию нагнали Раньян с Грималем, которых сопровождал уже знакомый паж графа Блохта. Следовало отдать бретеру должное, он честно пытался держать хорошую мину и даже криво улыбался, однако было ясно, что «мушкетера» в королевскую резиденцию не позвали. То есть Артиго теперь один - совсем, окончательно один. Елена вздохнула, подумав, что вроде бы жаль мальчишку, а если подумать - наверное, прав был мэтр в ночной беседе с анонимом. Из трех вариантов судьбы мальчика одна, судя по всему, отвалилась, и королевский бунт ради защиты прав настоящего императора не состоится. Значит, пойдет яростная торговля, где победит богатейший, а это, без вариантов, Сальтолучард, которому Артиго необходим, чтобы кинуть вызов... как же его… да, Оттовио, новому повелителю Ойкумены. Так что мальчик с большой вероятностью выживет, снова будет вести роскошную жизнь, без которой ужасно тосковал.

Забавно… есть в этом буквально космических масштабов ирония. Раньян потерял все ради того, чтобы спасти сына от происков Сальтолучарда и не было в мире людей, более жаждущих смерти мальчика, нежели островные владетели. Однако минуло всего ничего – и тот же Сальтолучард кровно заинтересован в том, чтобы ни один волосок не упал с головы Артиго. Прямо игра престолов какая-то.

«Но это уже не мое дело. Не мое…» - повторяла себе женщина в очередной и наверняка не последний раз.

До городских ворот оставалось с полкилометра, может и поменьше, а дорога, ведущая к ним, уже казалась просекой в грязном лабиринте. Жизнь вокруг напоминала суету муравьев или термитов - вроде все по отдельности понятно и осмысленно, а в совокупности похоже на загадочную жизнь пришельцев, которые занимают своими нечеловеческими делами. На проезжих обращали внимание, скрытно и в то же время сосредоточенно, неприятно, как у грызуна, мимо которого несут зерно. Ловя на себе бросаемые исподтишка взгляды, какие-то липкие, грязные, как обсосанные гнойными губами леденцы, Елена поправила кошель, сдвинула его на середину живота. На всякий случай проверила, как ходит в ножнах клинок.

Впрочем, следовало отметить, что, несмотря на тесноту и суету, никто не пытался дербанить повозки с телегами, резать кошельки, а также заниматься прочими непотребствами, хотя обстановка более чем располагала ко всевозможным проявлениям криминального промысла. Апеллируя к опыту общения с якудзами Мильвесса, Елена решила, что это признак высокой культуры и организации преступного мира. Внешнее кольцо не отпугивает добычу, здесь ее только считают, оценивают и сообщают, кому следует, а дальше уже работает другой эшелон. Интересно, как сообщат местной братве о новоприбывших и о рыжеволосой фемине в частности? От этой мысли тоже было неуютно – а ведь черт его знает, кому и что доносят «покровители честной торговли»?

Желание снова оказаться в городе, пройтись по улицам и вообще пожить культурно вдруг на глазах обретало неприятную и даже опасную грань. Елена сгорбилась в седле, натянула капюшон, пряча лицо. Именно сейчас, на пороге новых событий и поворотов, она по-настоящему, всерьез задумалась над тем, что упражняться с мечом и риторикой - конечно здорово, однако пора и развивать мозги. Думать, как сказали бы парни того же Бадаса, «на две миски вперед».

Вот и здоровенные ворота, уместившиеся меж двух высоких башен сразу под тремя флагами, вытянутыми по вертикали. Один располагался ниже всех, изображал красного петуха на белом фоне, надо полагать, это герб собственно Пайта. Остальные были оформлены как именные, дворянские, очевидно, те самые Карнавон и Эйме-Дорбо.

Да, при ближайшем рассмотрении стало еще более очевидно, что столичный град не опасается ни осад, ни штурмов. Ворота оказались добротные, прочные, на хороших петлях, однако сугубо полицейские, без железных полос, цепей, пазов для заклинивания и прочих атрибутов. Здесь можно было перекрыть движение, остановить военный отряд, лишенный осадной техники, но любой таран, даже в виде увесистого бревна, снес бы преграду самое большее за полчаса. Елена видела калитки дворянских домов, выглядевшие более внушительно. И никакого рва. Точнее, судя по отдельным следам, ров здесь когда-то имелся, но давно исчез, погребенный многолетними наслоениями мусора, грязи и прочих культурных слоев.

Перед воротами располагался вынесенный за стены города сторожевой и таможенный пункт - обширная площадка в виде неровного круга или кривого многоугольника, выложенного кирпичом. Здесь же торчала пара каменных плит под козырьками для защиты от дождя – что-то вроде доски объявлений. Гладкая поверхность камня скрывалась под наслоениями бумаг, грамот и всевозможных писулек. Их внимательно читали, пересказывали содержание неграмотным, никто не пытался стащить халявную и дорогую бумагу. Рядом, забравшись на сооружение вроде кирпичной колонны высотой по грудь, орал что-то неразборчивое глашатай. Он походил на слугу из хорошего дома, возможно даже не купца какого-нибудь, а человека благородного, с положением. Кричала уже сорвал голос и теперь скорее неразборчиво сипел, нежели вещал, однако по-прежнему старался от всей души.

Компания миновала площадку без досмотра и каких-либо эксцессов, Стражники - типичные, то есть в меру задерганные, снаряженные по остаточному принципу - лишь посмотрели на пажа в цветах Блохта и проводили всю группу взглядами, полными затаенной неприязни. Глашатай, тем временем, глотнул из бурдюка, стал орать более громко и разборчиво. Он объявлял грядущие торжества и свадьбу некоего Хагторпа цин Бонифазо, кавалера и лучника графского тела, с некой Дженевер цин Пулли, дочерью своего отца, кавалера и фрельса. Обещались раздача милостыни, бросание в народ хлебов и мяса, а также угощение вином.

Стены оказались толстыми, проезд в город напоминал короткий, но мрачный тоннель. Над головами чернели балки надвратных галерей, предназначенных для обстрела, закидыванию камнями, а также обливания всякой дрянью тех, кому удалось прорваться за ворота. Подковы глухо звенели по камням.

Когда всадники углубились в тень, Елена задумалась и вдруг ее как током ударило. Женщина попробовала тормознуть лошадь, не справилась, так что флегматичное животное лишь дернуло ушами и негромко заржало, топая дальше с размеренностью заводной игрушки. Елена крутанулась в седле, махнула рукой, стараясь привлечь внимание Марьядека. Тот заметил, хлопнул по крупу своего коня, подгоняя вперед. Хоть мужчина и был горцем, которые заслуженно считались худшими в Ойкумене наездниками, с конем он управлялся куда ловчее лекарки.

- Чего? - без особого пиетета и вступление поинтересовался Марьядек, поравнявшись с Еленой.

- Тот фрельс, - тоже не стала тратить время женщина. - У которого ты со стрелой в ноге лежал.

- Ну?

- Как его звали?