Один сезон в тайге: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

3. Что такое территориальность

Пора сказать более  обстоятельно о том, что именно в поведении пеночек нас интересует более  всего.

Ещё в прошлом веке в зоологической печати появились первые упоминания о том, что птицам свойственно поведение, направленное на защиту участка обитания. Позднее  родились термины «территория» и «территориальность». Территория ― это пространство, которым птица владеет, изгоняя из него других птиц своего вида.

Деревенский петух поёт вовсе не для того, чтобы предвещать рассвет или разгонять нечистую силу. Его раздольное «кукареку» ― это одновременно и табличка на двери, и невидимый забор, предназначенный для других петухов. Петушиный «забор» вовсе не обязательно совпадает с реальным забором, разделяющим соседние дворы. Песня петуха ― это сигнал всем соседям и потенциальным соперникам: «Я здесь хозяин». Со своего двора даже задрипанный сиплый петушишко выгонит любого гордохвостого горлопана-соседа, если тот попытается войти. Петух в своём дворе ― хозяин территории, резидент. Право, не знаю, в какой литературе впервые появилось слово «резидент» ― в зоологической или в детективной.

Ревностная охрана петухом своего двора, изгнания соседских петухов, драки, если они случаются, кукареканье как способ демонстрации территории ― всё это поведение, которое орнитологи и этологи (зоологи, которые изучают поведение животных) называют территориальным, или территориальностью. Это поведение больше свойственно самцам, чем самкам, но у разных видов бывает по-разному, в том числе и наоборот. Территориальность присуща не только птицам, но и крабам, насекомым, рыбам, зверям и многим другим. Но здесь мы говорим о птицах, и потому не будем отвлекаться.

Зачем же нужна территория? На этот счёт есть определённые мнения. Первое, что пришло в голову исследователям: территория есть вместилище запасов корма, и самец должен её  охранять, чтобы прокормить себя, самку и потомство. Гнездо самка строит на территории самца, значит, территориальность ― это и охрана места гнездования. Есть колониальные виды, например, грачи, береговые ласточки, кайры, пингвины..., у которых территория малюсенькая, включает только само гнездо и небольшое пространство вокруг него. На этой территории нет никакого корма, и птицы кормятся за её  пределами.

Бывают случаи, когда не всем самцам хватает места в подходящих местообитаниях. Те, кто не успел обзавестись территорией, пытаются втиснуться между владениями резидентов, отвоевать в драках право хоть на какую-то площадь, и иногда это им удаётся. А если не удаётся, то они либо поселяются в не очень подходящих местообитаниях, либо так и остаются безземельными бродягами. Такие неудачники чаще всего вообще не гнездятся. Впрочем, подобных случаев, когда у какого-то вида некоторые самцы оказываются лишними, обнаружено не так уж много ― у больших синиц, у зябликов и ещё у некоторых. И до сих пор не известно, насколько такое явление закономерно, распространено, или, напротив, редко.

У многих изученных видов в территориальном поведении есть какие-то особенности, интересные черты. И надо внимательно разбираться с поведением каждого вида, чтобы найти какие-то закономерности, чтобы понять, зачем та или иная черта в поведении или почему.

Насколько это известно по данным наших коллег и предшественников, изучавших пеночек, эти виды ― классические территориалы, у которых самец поёт на территории, откуда он изгоняет всех остальных самцов своего вида. Здесь самка строит гнездо, здесь пара кормится сама и собирает корм для птенцов.

Так оно, видимо, и есть. Но кое-что кажется не очень убедительным, слишком общим, неконкретным. Орнитологи мало работали с пеночками, помеченными индивидуально. А попробуй разберись, кто где поёт и собирает корм, когда все они на одно лицо. И даже самцы и самки у пеночек выглядят совершенно одинаково. Не известно, есть ли у размеров территорий верхние и нижние пределы. Может ли она быть очень большой? До каких пределов она может сокращаться при вселении на какой-то участок леса новых самцов, бывают ли у пеночек «лишние»?

Вопрос о лишних очень важен: если территориальное поведение приводит к негнездованию части особей, то её  уже можно считать механизмом, который контролирует численность населения (популяции), ограничивая размножение, чтобы не было перенаселённости. Выявление механизмов управления демографическими процессами ― важная экологическая проблема. Один из главных разделов науки экологии так и называется ― популяционная экология. Это наука не только теоретическая. Она даёт рекомендации для разумного ведения охотничьего и рыболовного промысла, для мероприятий по акклиматизации растений и животных, для борьбы с вредителями сельского хозяйства и инфекционными болезнями. Есть общие законы, определяющие жизнь популяций самых разных организмов. Изучая жизнь мышей, можно лучше понять, как живут лоси. Экспериментируя с насекомыми в стеклянной банке, получают результаты, важные для рационального ведения рыбного хозяйства.

Изучение территориального поведения разных животных, в том числе и птиц, даёт ключи к пониманию механизмов, управляющих пространственной структурой и численностью популяций. Это поведение определяет и расселение животных, освоение ими новых пространств. Или, напротив, их концентрацию на сравнительно небольших площадях, когда другие, вполне пригодные для вида пространства, остаются незаселёнными.

Итак, территориальность ― это поведение, направленное на защиту территории от особей своего вида. Петух не гоняется в своем дворе за гусаком и не убегает от него, зяблик защищает участок леса от других зябликов, но не обращает внимания на синиц, мухоловок, овсянок и всех других птиц, которые тоже живут в этом лесу. Но всё же бывает, что самец изгоняет птиц не только своего вида, но и ещё какого-то другого. Такое явление называют межвидовой территориальностью ― в противоположность внутривидовой, которую мы только что обсудили. Но о межвидовых территориальных отношениях мы поговорим особо, несколько позднее.

В нашем лесу, который уже надо называть контрольным участком, с десяток весничек оживлённо поют и то и дело гоняются друг за другом. Мы опоздали совсем немного. Судя по всему, они прилетели действительно недавно, ещё не успели толком определить границы. Именно об этом свидетельствуют неразбериха, частые погони, драки. В высокоствольном лесу весничек нет, есть только в пойме, где лес светлее, есть поляны, опушки. Это для весничек излюбленные места гнездования.

Костёр и палатка ― два символа экспедиционного благополучия. Уже уют. Сергей ещё тюкает топором. Пахнет дымом и ещё чем-то, булькающим в ещё не прокопчённой объёмистой кастрюле. Ой как хочется есть! А ещё сильнее  ― спать. Я усаживаюсь к костру и пытаюсь подсчитать, сколько же времени прошло с тех пор, как мы проснулись. Это было ещё в поезде. Ба! Мы не спим уже сорок второй час!

― Боже мой! ― трагично обхватывает голову Серёга. ― Самоистязание! Бедные мы! Несчастные жертвы безжалостной науки! Жестокий! ― обличительно восклицает он, указуя на меня как на официального начальника нашего полевого отряда. ― Ты не бережёшь здоровье народа! Тебя постигнет его справедливое возмездие!

Мы стоим в дыму костра, корчим глупые страдальческие мины. И счастливо смеёмся. Как всё-таки здорово, что мы уже здесь!

4. Новые птицы, новые песни

Просыпаемся после пятнадцати часов беспробудного сна. Настроение столь же безоблачно, как и небо над головой. А вокруг птицы, птицы ― поют, как одержимые.

Идём на участок навёрстывать упущенное. Сергей ставит сети. Я же, наскоро смастерив из трёх палок большую букву А с двухметровым шагом и приколов к планшету лист миллиметровки, начинаю картировать участок и размечать его красными бирками с номерами. Откровенно завидую Сергею: всё-таки ловить птиц куда интереснее, чем шагать по лесу с застревающей в кустах «саженью», засекать по компасу направление, считать метры. Правда, и ему не сидеть в ожидании, пока попадётся птичка. Он будет обходить сети раз в полчаса, а в промежутках ― дооборудовать лагерь.

Очередной азимут выводит меня прямо к сети. Сергей только что проходил мимо меня к лагерю, отрицательно мотал головой на моё «ну как?» А вот в сетевом кармане уже смиренно висит весничка. Вот он, первый улов сезона! Уже успела, однако, запутаться. Освобождаю, как принято, сперва крылья, потом голову, ноги. Сердце взволнованно колотится ― всё-таки первая. Нахожу у сетевой стойки мешочек с кольцами. Хочется пометить как-то по-особому, но порядок маркировки расписан заранее  в дневниках у нас обоих. Надеваю на одну ножку стандартное алюминиевое кольцо с номером, полученное из Москвы, из Центра Кольцевания, а на другую ― такое же, но уже наше, самодельное, без номера. По едва заметному, известному только орнитологам, признаку определяю пол, это самец. Выпущенная птаха быстро исчезает за ближайшими ёлками. Теперь его звать АА ― «алюминиево-алюминиевый». В мешочек с кольцами вкладываю записку для Сергея, чтобы не пометил так же другую птицу.

Подавляю в себе азарт (так бы и сидел у сети), беру свою сажень, возвращаюсь к ближайшей бирке, заново начинаю забытый отсчёт. Прошагивая снова мимо сети, ещё раз с надеждой осматриваю её, ловлю себя на том, что ищу повод снова отвлечься. Нет, пусто. Хладнокровно удерживаюсь от того, чтобы сбегать к другим сетям, которые должны быть где-то рядом: нужно скорее  картировать участок. И всё-таки снова оказываюсь у сетей, кольцую новых пленников и дарю им свободу. Среди них не только пеночки, но и варакушки, юрки, овсянки-крошки. Они тоже получают индивидуальный набор колец, хотя таких серьёзных намерений, как с пеночками, мы к ним не имеем. Но вот так, попутно, иногда узнаём что-нибудь интересненькое и о других видах.

Вообще-то, проверяя сети за Сергея, я браконьерничаю, присваивая себе удовольствие достать из сети пойманную добычу. Но у меня есть оправдание: птица должна находиться в сети как можно меньше времени, чтобы постороннее, то есть наше, воздействие на неё  было минимальным.

Наблюдать за только что окольцованной птицей интересно. Даже среди птиц одного вида реакция на кольцо может быть очень различной. Некоторые совершенно равнодушны к своим новым кандалам ― клюнут раз-другой, встряхнутся, почистятся, и тут же начинают петь.

Другие же бурно негодуют, теребят кольца клювом, дрыгают ногами, срываются с места прочь от блестящей побрякушки и тут же, перескочив на другую ветку, с удивлением обнаруживают её  снова на ноге. Но ведь не улетишь от собственных ног. И скоро к кольцам привыкают даже самые беспокойные их обладатели, и полная забот птичья жизнь идёт прежним руслом.

Вечером собираемся на обед. Лагерь уже имеет вполне жилой вид, палатки на своих местах. Из одной зенитным стволом, чуть наклонно, торчит в небо печная труба. Это наше главное помещение ― кухня и столовая на плохую погоду. Здесь рядом с печкой нехитрое, но очень важное сооружение из палок ― сушилка для обуви и одежды. Наши экспедиционные ящики расставлены так, что два из них служат стульями, а один ― самый большой ― столом. Таким образом, эта палатка ― ещё и наша полевая лаборатория или мастерская для всяких домашних дел, да и просто место для отдыха.

Для сна ― другая палатка, с просторными нарами и без печки. Если есть тёплые спальные мешки, то печка не нужна. Над нарами висят полога ― от комаров. В третьей, самой маленькой палатке, ― склад для продуктов и некоторых других вещей, которые не нужны настолько, чтобы постоянно быть под руками в рабочей палатке. Под елью в импровизированной метеобудке висит обычный оконный градусник и тихо тикает термограф ― прибор для автоматической записи температуры воздуха. Можно считать, что основная работа по благоустройству уже позади.

Ночь ясная, тихая, минус четыре. Дневные птицы замолкли, поют только дрозды. В средних широтах они активнее  всего поют на зорях, а здесь, где вечер постепенно и непрерывно переходит в утро, они больше поют в самые ночные часы. Прямо над нашими палатками громко и надоедливо «пилит» дрозд-белобровик. Ему отвечают с разных сторон другие белобровики, их тут довольно много. Издалека доносятся неторопливые, словно хорошо обдуманные, фразы певчего дрозда. Изредка разражаются визгливой трескотнёй дрозды-рябинники. Так же усердно участвуют в ночном концерте и более  мелкие родственники дроздов ― варакушки.

Иногда слышно хорканье вальдшнепа, и над деревьями пролетает в своём брачном весеннем полёте длинноклювая птица. У охотников это токование вальдшнепов называется тягой. Тяга происходит в основном в вечерние сумерки, да ещё немного рано утром, когда едва-едва светает. Здесь же вальдшнепы «тянут» всю ночь.