Один сезон в тайге: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но дама, перед которой выступает варак, всем своим видом показывает полное равнодушие. У неё  выражение полной занятости. Она ест. Тогда Иа тоже начинает есть. Так они и удаляются по ивняку короткими перебежками, все в прозаических заботах о своём куске хлеба.

Глядя на них и я хочу есть. Да и кончился наш рабочий день. Солнце, поднявшееся из-за гор, пригрело ненасытную комариную рать, которая опять наступает на горло нашему комфорту. И спать уже хочется.

15. Режим «24:12», или кое-что о биоритмах

В Заполярье мы привыкли работать по несколько странному для нормальных людей режиму. Наши «сутки» в полтора раза длиннее  обычных человеческих суток: спим 12 часов, не спим 24 часа. По соотношению длительности сна и не сна всё в порядке ― один к двум, поэтому на нашем самочувствии и работоспособности необычность режима не отражается отрицательно. Но зачем всё-таки нужен нам такой режим? Врач или физиолог может упрекнуть нас в том, что мы губим своё здоровье. Да и в самом деле, двадцатичетырёхчасовой ритм выработался у людей тысячелетиями! А мы ломаем этот ритм, навязываем организму какой-то аномальный. При возвращении в общество людей нам приходится снова перестраиваться ― и опять на организм нагрузки.

Что возразить?

Во-первых, следует сказать, что в природе много исключений из «правила 24 часов». Одно из них ― мелкие зверьки, особенно землеройки. Эти самые маленькие из млекопитающих если попытаются долго спать, то просто умрут от голода. Такова уж специфика организма маленького теплокровного животного, что приходится в течение суток ложиться спать и вставать много раз. Побегают, поедят ― и спать. Проголодаются ― и снова бежать на поиски пищи. Так днём и ночью, летом и зимой.

Жители морского берега, где царствуют приливы и отливы, тоже имеют особый ритм, приноравливаясь к регулярному затоплению берега (эту часть берега называют литоралью), или наоборот ― к его обсыханию. Например, чайки на полярных морях наиболее  активны в отлив, когда море уходит и что-то «забывает» на литорали. И не важно, день это или ночь. Периодичность приливов ― около 12 часов и 25 минут.

Да, многие животные имеют суточный ритм жизни, они спят ночью и бодрствуют днём. Или наоборот, если это животные ночные. Этот ритм ещё называется циркадным. Но всё же большинство животных живут по 24-часовому ритму не потому, что это самый лучший ритм для организма. Просто наша матушка Земля крутится вокруг оси с таким периодом, навязывая нам, жителям своей поверхности, именно такой ритм ― век за веком, поколение за поколением.

Наверняка многие замечали, что ложиться спать каждый день в одно и то же время ― не всегда получается. И вовсе не потому, что дела не дают или кто-то мешает. Просто спать не хочется ― читаешь, валяешься, перебирая что-то в голове... Когда есть какое-то интересное занятие вечером, то засидеться и забыть про сон ещё проще. А утром в нужное время с трудом встаёшь.

Мы, работая в тундре при круглосуточном освещении, много раз пытались соблюдать правильный режим, но что-то всегда мешало и сутки затягивались. И вот мы попробовали: давай работать, пока работается, а потом спать, пока спится. Понравилось. Вот так, легко и стихийно, возник режим, в котором было всё по потребности. Только потом мы заметили, что в наших «сутках» всегда около 36 часов ― немного больше или меньше.

И готов поклясться любыми святыми, что чувствуем мы себя и в начале, и в конце экспедиционного сезона вполне нормально. Мы не всегда работали только вдвоём, и могли посмотреть, как наш ритм воспринимают другие соратники по экспедиции. Большинство к нашему режиму легко привыкали и не пытались его изменить. Но некоторым это давалось труднее. Одного из наших коллег в четыре часа утра всегда неимоверно тянуло в сон, и это продолжалось около получаса. Стоило ему перетерпеть или вздремнуть всего несколько минут, и он становился снова вполне дееспособным. Другой наш спутник не спать мог долго, но вот проспать больше девяти часов ему никак не удавалось. Он вставал, что-то делал, и если не уходил куда-то от лагеря, то натурально изводил нас. Естественно, ему хотелось есть, и он разводил костер, трещал дровами, брякал котелками-ложками. В общем, не давал нам спать. И ещё уверял, что больше девяти ему и не надо, а не спать обещал вместе с нами ― все 24 и плюс ещё те, что он недоспал. И действительно, первые несколько дней он самоотверженно держался, но зато потом бухался на целые сутки и не вставал даже поесть. После этого он был уже совсем «свой», то есть переходил на 24:12.

Позднее  мы узнали, что такие длинные сутки выдумали первыми не мы. Дежурство ненца-оленевода в стаде длится 24 часа, после чего его сменяет другой пастух, а этот едет на упряжке в чум отсыпаться.

А однажды в одной газете Сергею попалась заметка. В ней шла речь об эксперименте, который поставили медики в пещере на Тернопольщине. Два добровольца-спелеолога, тоже медики, спустились под землю. Им дали приборы для контроля за состоянием здоровья, снабдили необходимыми предметами быта, питанием. Но лишили их часов и других ориентиров времени. Общение с внешним миром было односторонним, они докладывали в молчащую телефонную трубку результаты анализов и физиологических измерений ― перед сном и после сна.

Уже выйдя на поверхность, подземные участники эксперимента узнали, что через несколько дней после спуска они перешли на 36-часовые сутки. С физиологией у них было всё в порядке, всё время в пещере они продуктивно работали, на здоровье не жаловались. Под землёй был проведен месяц, но в дневниках спелеологов значилось всего 19 дней.

Мы читали эту заметку с большим интересом, даже с восторгом и гордостью. Ещё бы! Ведь мы даже при наличии часов и солнца угадали потребности организма и подчинились им.

Значит, несмотря на ритм 16:8, или более-менее  близкий к этому, навязанный нам астрономическим ритмом и многовековым грузом нашей истории, наш организм способен сам выбирать другой ритм, более подходящий.

Позднее  мы познакомились с другой литературой по биоритмам спелеологов, и узнали, что не у всех стихийный ритм был с периодом 36 часов, а были и другие ― от 24 до 48. Но меньше чем 24, кажется, ни у кого не было. Были и другие факты, которые мешали нам очень уж любить наши ненормальные «сутки». Это и наши «трудные» коллеги, и статьи по физиологии биоритмов. Но всё равно, в этих 36 часах что-то есть.

А для работы и экспедиционного быта от наших длинных суток было много практического прока.

Мы работаем с птицами. Большинство их хоть и спит по ночам, но гораздо меньше нас. Если бы мы спали столько же, то зачахли бы от недосыпания уже в первые дни полевого сезона. Приходится только досадовать на наш человеческий мозг, что природа повелела ему отдыхать так много.

Короткая птичья ночь ― это тот небольшой период суток, когда они особенно крепко сидят на гнёздах, насиживая кладки или оберегая птенцов от ночного холода. Большинство птиц ночью подпускают к гнезду вплотную, выпархивают из-под самых ног. Именно поэтому мы ищем гнёзда чаще всего ночью. В тундре, где все птицы гнездятся на земле, ночные поиски гнёзд самые продуктивные. А наши пеночки, нынешние объекты, тоже гнездятся на земле.

Изучая птиц, необходимо наблюдать за ними в самое разное время суток. Наш длинный рабочий день позволяет это делать. После суточных наблюдений мы делаем перерыв на полсуток, спим. Зато следующие сутки у нас опять полные.

Когда мы проводили обследование какого-либо тундрового района маршрутными экспедициями, и тут нам было удобно: за длинный день можно было пройти больший отрезок пути, а разбивать лагерь надо было в полтора раза реже. И соответственно число стоянок тоже сокращалось в полтора раза. Так мы экономили время, которое приходится тратить на то, чтобы найти и расчистить площадку, поставить палатку, устроить кострище, а потом снять палатку, упаковать снаряжение, прибрать за собой место.

Нельзя сказать, что, утвердив себе режим «24:12», мы неуклонно его придерживаемся. Напротив, мы его часто нарушаем, причём в сторону ещё большего растягивания дня. То время отбоя приходится на ночь, когда особенно нужно искать гнёзда, то на раннее  утро, когда птицы наиболее  активны и надо провести какие-то наблюдения.

Что бы мы ни сотворяли со своими рабочими сутками, и как бы мы ни издевались над своими биоритмами, мы нет-нет, да и благодарим судьбу за то, что круглосуточный свет позволяет нам обходиться со временем так вольно. Ночь не в состоянии диктовать нам своих условий. Мы не берём с собой ни фонариков, ни свеч, ни керосинок. Наступающие сумерки не заставляют нас спешить с обустройством временного жилища, чтобы нормально выспаться. Мы не боимся заблудиться в незнакомой местности, когда наступает вечер.

А как бедные люди живут в тропиках с их неумолимым чередованием 12-часового дня и такой же, жутко длинной ночи?

16. Экспериментатор ― стихия

В одну из ночей (на этот раз и в самом деле была ночь) нас разбудил гулкий грохот упавшего дерева. Лес неистово шумел. Сквозь общий гул прорезались надрывные скрипы, стоны, стук веток, падающих на палатку, нервное трепетание ближних берёз и свист ветра. Попытались снова заснуть ― не получилось. Непонятная тревога, казалось, заполнила все вокруг, в том числе и нас. Стало неуютно.

Когда невдалеке ещё дважды грохнуло, я подумал про деревья, стоящие рядом с палаткой. Почему-то вспомнились раздавленные нашей плахой полёвки, и мне стало их жалко. Оделся, выбрался из палатки.

Всё живое исчезло. Даже комары пропали, хотя было сравнительно тепло. Обычно под пологом леса тихо. Но сейчас сюда врывались беспорядочные порывы ветра. Через тропинку то в одну, то в другую сторону перебегали, словно испуганные мыши, прошлогодние бурые листья. Вершины берёз наклонились к западу, их тонкие ветви отчаянно полоскались. Угрюмо и как-то обречённо шатались и стонали ели.