Похоже, он не считал «спасибо» таким уж хорошим словом. А лучших слов Дюшка не знал.
— Минька, скажи, что плохого сделал тебе отец?
Молчание.
— Может, он бьет тебя, Минька?
— Нет, что ты!
— И не пьет?
— И не пьет.
— И не ругается?
— И не ругается.
— Что тогда? Что?!
— Он… Он не такой, как все, Дюшка.
— А разве ты — как все? А я — как все? А Левка Гайзер — как все? А есть ли такие, которые — как все?
— Дюшка, я его то очень люблю, то ненавижу.
— Так не бывает, Минька.
— Бывает, Дюшка, бывает. У меня так.
У матери на коленях лежит недовязанный свитер, и губы сплюснуты в ниточку. Когда у матери неприятности, Климовна подсовывает ей вязанье: «Успокаивает». Иногда мать начинала возиться со спицами и в самом деле успокаивалась, но чаще не помогало — мать сидела неподвижно над недовязанным свитером, глядела прямо перед собой, сжав губы.
Не помогал свитер и теперь. Мать боялась за жизнь Гринченко, а сегодня неожиданно умерла девочка, недавно доставленная в больницу из дальней деревни.
Отец ходит по комнате на цыпочках, ворошит пятерней волосы, пробует сердиться, но осторожно — как бы не осердилась в ответ мать.
— Ты же не могла знать, что у такой маленькой окажется больное сердце.
— Должна знать. Не проверила.
— Ноу нее же воспаление легких!
— Тем более обязана снять кардиограмму.
Климовна вздохнула:
— Охо-хо! Одна у всех голова и та на ниточке!
Дюшка помаялся, помаялся и не выдержал, подлез к матери под руку, заглянул в запавшие глаза:
— Мам, а я виноват?
— Ты?.. В чем?
— Ты, наверное, много обо мне думала?
Мать отвела глаза.
— Нет, сынок, ты нисколько не виноват.