Пелагея Дмитриевна заголосила.
— Дверь закрой! Закрой дверь, говорю, а то и тебя заодно! — приказал Иван Герасимович.
Пелагея Дмитриевна, дрожа от страха, закрыла дверь на крючок.
Отец вошел в раж. Он уже не помнил себя, исступленно, со страстью бил сына ремнем, а тот молча увертывался и прикрывался руками.
— Да что я, маленький? — вдруг взвыл Коля. — Не смей!
Он неожиданно вырвал из рук оторопевшего отца ремень и, глядя ему в глаза, медленно пошел на него. Казалось, сейчас он так же исступленно начнет бить своего истязателя.
Отец растерялся. С малых лет он бил сына, и тот никогда не выходил из повиновения.
— Уйду! Ненавижу! — продолжал рычать сын, наступая на отца. — Посмей только!
Мать в ужасе всплеснула руками.
Коля рывком свернул ремень, кинул его в угол и показал отцу крепкие кулаки.
— Вот, видел? Это над ребенком можно издеваться. А теперь — нет! — И он опять потряс кулаками, упиваясь растерянностью отца и своей неожиданной смелостью и удивляясь, почему он раньше терпел побои.
Он повернулся, откинул крючок, изо всей силы хлопнул тяжелой, обитой ватой и мешковиной дверью и выбежал на улицу.
Был уже вечер, холодный, сырой. Моросил мелкий, осенний дождь. Коля огляделся. Вокруг пусто и тихо. Куда идти? Он не думал о том, вернется ли домой. Он не умел рассуждать. Но он чувствовал, что еще с детства ненавидит этот дом, этот покосившийся, почерневший забор, ровные гряды огорода на задах, которые отец заставлял вскапывать каждую весну, эту высокую поленницу дров, напиленную им и отцом из бревен, сваленных на улице у забора. Он чувствовал, что ненавидит отца и равнодушен к матери.
Опустив голову, Коля медленно побрел вдоль улицы, размешивая сапогами глинистую жижу и с каждым шагом все больше и больше ощущая голод.
В открытое окно его кто-то окликнул. Он поднял голову и увидел Сеньку-воина (так называли в селе инвалида Семена, который всем говорил, что потерял ногу на фронте, а на самом деле получил инвалидность из-за того, что в нетрезвом виде попал под поезд). Сенька-воин ходил на костылях, получал пенсию по инвалидности и бездельничал.
— Иду вот… — тяжело сказал Коля.
— Вижу, что идешь, — с усмешкой ответил Семен, прищуривая светлые нагловатые глаза. Веки у него были припухшие, покрасневшие, цвет лица нездоровый. И рука с дымящейся папиросой, лежащая на подоконнике, дрожала. — А я партнера подглядываю в картишки сразиться, — объяснил Сенька-воин и выругался. — Сыграешь?
— Не умею, — равнодушно ответил Коля.
— Научу.
— Денег нет.
— Дам взаймы.
Семен протянул Коле начатую папиросу. Коля жадно затянулся и пошел к Семену в дом.
К ночи в душной, накуренной комнате собрались друзья Семена из соседнего колхоза. Усталая, злая мать Семена выставила на стол две бутылки водки, хлеб и колбасу, кое-как нарезанную толстыми, неровными кружками. Так велико было ее презрение к сыну и его собутыльникам, что она нарушила здешний обычай: не вскипятила самовара и даже не положила на стол вилок. Ели руками, пили, до утра играли в карты.
Коля ел с жадностью, кусок за куском. От вина не отказывался. Пил он не в первый раз. Отец с малых лет наливал ему водку, когда в доме бывали гости. Но так много, как сегодня, он еще никогда не пил и быстро опьянел. Ему стало весело. Он смеялся громким, чужим смехом, вдруг полюбил Сеньку-воина и полез к нему целоваться. Потом его потянуло на откровенность. Слишком громко, точно вокруг были глухие, он сказал, что домой больше не вернется и в школу не пойдет.
— Это отцу нужно было, чтобы я учился. А сам я не хочу. Хватит, начну новую жизнь! — И он ударил рукой по столу, как это делал отец.
Потом свалился на ящик и лежал, ни о чем не думая, изредка прислушиваясь к пощелкиванию карт, пьяным выкрикам и хохоту. Затем заснул. Спал тревожно. Снилось ли ему или это были обрывки его пьяных мыслей, только видел он во сне отца, и мать, и дом, где вырос. Видел себя десятилетним мальчишкой, который врал и заискивал перед отцом 'только для того, чтобы тот его не бил. Мечтал о том, как отомстит отцу за страх и унижения, которыми было заполнено его детство. Перед ним стояла заплаканная мать. Он со злом думал о ней: почему она не могла защитить его от побоев?
Утром. Колю разбудил громкий разговор.
— Что я, человек без ноги? Кому нужен? — пьяно всхлипывал Сенька-воин.
— У Маресьева обеих не было, а самолетом управлял! — перебила его тетка Дарья, закручивая на затылке перед висящим на стене зеркалом свою толстую русую косу.
На Колю из зеркала глянуло немолодое, но красивое худощавое лицо матери Семена. Дарья торопилась на работу: она была колхозным бригадиром.