На самых дальних...: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наступает моя очередь сконфуженно помолчать.

— Ну что ж, будем знакомы, — дружелюбно говорит он, будто ничего и не случилось. — Рогозный Николай Павлович. — И первый протягивает руку.

Ох и работнули мы в тот вечер! Никогда в жизни я не трудился с таким азартом и охотой. А бус, туман, промозглый колючий ветер — все эти мелочи бытия мы просто не замечали.

Мой начальник оказался общительным, свойским малым, к тому же человеком дела. Не успел он появиться на пирсе, как сюда невесть откуда сквозь дождь и туман потянулись машины, груженные всякой всячиной — картошкой, кирпичом, стеклом, соляром, — а со стороны бухты неслышно вынырнула и стала швартоваться у стенки какая-то посудина, видно, та самая шхуна, которую в штабе называли счастливой оказией. И все вокруг вдруг ожило, задвигалось, заспорилось, подчиненное твердой воле Рогозного, хотя тот и не руководил в обычном понимании, а, сбросив с себя плащ-накидку и портупею, сам вкалывал наравне со всеми. Лихо взметнув на плечи мешок с картошкой, он азартно выкладывал:

— Понимаешь, провозился я тут с «Черчиллем», мать его за ногу! Еле выбил. Зам по тылу ни в какую: не дам, говорит, и точка. Пирса у тебя на заставе нет, а на понтоне утопишь. А это тебе не игрушка, а дизель — больших денег стоит. Я тогда к бате: без «Черчилля», говорю, из отряда не уеду, хоть под арест меня сажайте. На заставе обещал — с каким лицом появлюсь? И вообще, до каких пор без электричества сидеть, товарищ майор, седьмой десяток Советской власти. В общем, языком плаката стал говорить. А что делать? А батя в ответ: «Хитрец ты, Рогозный, ну а если утопишь движок, «Черчилля» этого?» Что ж, товарищ майор, отвечаю ему, буду платить из своего кармана, поработаю маленько на электрификацию всей страны. Батя смеется: «Ладно, уговорил. Только просьба у меня к тебе, Рогозный, уезжай-ка ты побыстрей отсюда, а то весь отряд у меня растащишь…»

— Ага, вот как раз его, голубчика, и везут, — оживился капитан, разглядев в плотных сумерках пару слабо светящихся фар. — Отличный, скажу я тебе, этот дизель — «Черчилль»! Сто лошадок, а работает, мерзавец, как часы. — И он, радуясь, точно дитя, бросился навстречу машине, которая уже въезжала на пирс с драгоценным грузом…

Погрузка продолжалась почти всю ночь, и я чувствовал, как что-то во мне ломается, делится, и за той неведомой чертой, которая вот-вот исчезнет, канет в прошлое и наша беззаботная курсантская жизнь, и красивые праздничные парады, и увольнения в город, и вечера в пединституте, а останется со мной этот напористый капитан, пирс, бус, стосильный «Черчилль», 1000 литров солярки, 500 килограммов картошки, стекло, кирпич, гвозди и прочая мелочь, которая сейчас позарез нужна моей заставе. Словом, вся та романтика, которой мы вдоволь нашпигованы в двадцать лет, неожиданно для меня самого трансформировалась в эту обыкновенную, рядовую по своей сути ночную погрузку. Обыкновенную для всех остальных, для меня же исполненную наивысшего смысла. Я словно бы заново узнавал себя: что я за человек, что я люблю и что ненавижу, добрый я или злой, что я могу и чего не умею. Правда, еще довольно смутно, но я уже понимал: это и есть моя новая жизнь, то, о чем часа три назад говорил Стас.

Мы вошли с Рогозным в азарт, легко ворочали тяжелые ящики, мешки и прочую бочкотару, будто старались показать друг другу товар лицом. Нас захватил какой-то необъяснимый порыв энергии и энтузиазма. Нам было легко, весело и хорошо. Мы громко переговаривались и еще громче хохотали, тревожа ночной безлюдный пирс и редких прохожих на берегу.

— Ты женат? — кричал мне Рогозный, увлекая к шхуне ящик с гвоздями.

— Что я тебе плохого сделал? — еще громче кричал я в ответ.

— Ха-ха, молодец! Люблю таких!

Потом мы сели перекурить, и Рогозный признался в своих опасениях. Без всякой рисовки, просто и очень откровенно.

— Когда батя сказал, что заместителя дает — молодого, только из училища, — обрадовался я. Наконец, думаю, повезло, а то все один да один — как белка в колесе крутишься. А потом вдруг боязно стало. Думаю, встанет мой зам в сторонке, форму новенькую одернет, фуражечку поправит, чтобы, значит, кокарда на одной линии с носом была, ручки в карманы и будет себе спокойненько так глазеть на погрузку. Каков пример для подчиненных! Сразу конец всей репутации. А ты — молодец! Вкалываешь за милую душу — не угонишься! Поговорить — одно удовольствие: подкован на все четыре. По-моему, сработаемся. А? За форму не переживай. Женька постирает. Жена моя.

В море мы выходим под утро. Ловко лавируя между неуклюжих плашкоутов и рыбацких посудин, покидаем бухту. Никакого фейерверка по этому поводу не предвидится. В предрассветных сумерках спит поселок, спят трудяги пирсы, спит рыбозавод, и только океан работает без перерывов — волна за волной без устали катятся к берегу.

Наша шхуна — настоящий боевой пограничный транспорт, и команда здесь, судя по всему, самая боевая: работает четко и слаженно.

Мы с Рогозным стоим на палубе, еще не остывшие после погрузки, курим и блаженствуем. Дождь кончился. Слабый ветерок с моря рассеивает клочья тумана, и мы видим Горячий пляж. Пытаюсь отыскать на той полоске берега нашу невзрачную на вид гостиницу «Приют скитальцев». Там ребята. Наверно, еще спят. Кто знает, когда теперь увидимся? Когда я после вызова в штаб заскочил за вещами и стал лихорадочно прощаться, у них были такие лица, что у меня вдруг комок подкатил к горлу. И тогда, спасая положение, инициативой завладел Стас. «Кончайте киснуть, — сказал он. — Давайте на прощанье нашу, курсантскую!» И мы, обнявшись, запели:

«Оркестр, играй туш!» — бодро скомандовал я и решительно зашагал к поджидавшей меня машине. «Почему мы всегда думаем об одном, а делаем другое?» — спросил я себя, прыгая на подножку машины и оборачиваясь к ребятам. Я же их всех люблю, чертей! Готов за них в огонь и в воду! Без них я как перст без длани, как статуя без пьедестала, как вопиющий в пустыне одинокий глас… Почему же я так ухожу, почему не могу дать волю чувствам?..

А песня наша продолжала звучать. Она была со мной и потом, когда я мчался в Южный, и потом, когда мы вкалывали с Рогозным всю ночь на пирсе. Звучит она во мне и сейчас — шесть наших молодых стройных голосов под аккомпанемент Валькиной гитары.

Огибаем по дуге мыс с маяком и берем курс на север. Тают и растворяются в дымке очертания поселка и Горячего пляжа. Лишь темно-зеленый горб вулкана с куполообразной вершиной еще долго рисуется вдали.

— Теперь пойдем вдоль берега, — со знанием дела говорит Рогозный. — Каботаж…

Я молча киваю. Я знаю, что такое каботаж. И вообще, я уже многое знаю о Курилах, но говорить мне сейчас, честно говоря, не хочется — хочется помолчать. Пусть подольше звучит во мне наша песня. Я хочу запомнить голоса ребят и их лица. Всегда сдержанного и несколько холодноватого в своих эмоциях Стаса, высокого, голубоглазого, похожего на киноартиста Столярова из кинофильма «Цирк»; лысеющего сердцееда и балагура Диму Новикова с его броской внешностью (да простит он мое смелое сравнение) героя-любовника; хитрющую мордуленцию Володи Матросова с глазами-щелками на монгольский манер; добрейшее, всегда светящееся улыбкой и участием лицо Витеньки Тарантовича и, конечно же, нашего неотразимого Валентина Альзобу, мечтательного и несколько рассеянного блондина, объект влюбленных вздохов студенток Калининградского пединститута, первейшего спортсмена и гитариста… Интересно, а сам-то я как смотрюсь в этой компании, если взглянуть на себя со стороны? Говорят, что похож… впрочем, неважно на кого. Девчонки (сам замечал) поглядывают, даже кое-кто письма хорошие писал. Но теперь мне это ни к чему — знаю я эту их верность. Чего я хочу? К чему стремлюсь? Честно говоря, я и сам пока не знаю. Представляю, что бы сказал по этому поводу Стас: «Андрей Дмитриев, у тебя нет сомнений, у тебя нет проблем, да и в разговоре ты сплошной пассив. Это плохо, Андрей Дмитриев! Помнишь, как отвечал Толстой на вопрос «Как живете?»? «Слава богу, беспокойно…» «Нет, — отвечаю я воображаемому Стасу, — ты не прав, Стас Прокофьев! Есть у меня и желания, и сомнения. Я хочу утвердить себя. Вот главное мое желание. Почувствовать, что имею моральное право на ответственные решения за себя и за других — моих будущих подчиненных. Получится ли это у меня, честно признаюсь, не знаю. По натуре я очень стеснительный, и это мне всегда мешало. А вообще-то Валька прав. Когда мы вместе, все кажется нипочем. Там слово вставил, там поддакнул, а решение вроде как принял. Другое дело — один на один с собой. Тут за спины других не спрячешься, чужим умом не проживешь…»

ЗАСТАВА

В полдень мы проходим пролив Екатерины. Без курьеза здесь не обходится. Правда, отделываюсь я легким испугом. Но швыряло и трепало наше суденышко (без преувеличения) как щепку. И это в штилевую погоду! Оказалось, что вся эта свистопляска — обычное для курильских проливов явление — сулои. Проще говоря, толчея и завихрение воды, океан в вечном единоборстве спорит с морем. Но выяснилось все это потом, а поначалу было вовсе не до шуток. Особенно мне, еще не бывавшему в таких переделках. На палубе просто сшибало с ног, а в кубрике я с непривычки изрядно приложился лбом о переборку. «Конец света, — думаю, — напоролись на камни!»

Наш доблестный командир Леня Петров (однофамилец нашего Олега) долго хохотал потом: «Вот и облобызала тебя, лейтенант, Катерина на предмет знакомства…» Леня Петров хороший человек, но так зло я бы не шутил, от этого поцелуя у меня даже в глазах потемнело.

В проливе на самом мысу стоит маяк. Рядом с маяком — крохотный домишко. На одну семью, самое большее — на две. И вокруг на многие километры, кроме дикой мрачной природы и бушующего океана, нет ничего живого. Этот маяк — последний обитаемый клочок земли на пути к нашей заставе. И единственный в радиусе полусотни миль. Так, по крайней мере, говорил мне накануне Рогозный.

Я уже привык к тому, что по мере моего продвижения к месту назначения стремительно, по убывающей, менялись масштабы населенных пунктов и, наоборот, в обратной последовательности — мое представление о них. Кто знает, не займет ли со временем этот маяк достойное место в ряду прочих «столиц мира»?

После болтанки в проливе мы оказались в спокойных охотских водах. И словно бы попали в другой мир. Стояла такая тишина, что слышно было, как жирные топорки плюхались в воду метров за двадцать от нашего «фрегата». Очередная смена декораций. Охотское побережье, в отличие от Тихоокеанского, более возвышенное и, пожалуй, более мрачное. Скалы нависают над морем исполинскими глыбами. У берега, подобно нацеленным в небо гигантским перстам, торчат кекуры, или, как называют их здесь, чертовы пальцы, — одинокие остроконечные скалы из черного базальта. Бухт почти нет, береговая линия изрезана слабо, и оттого сам берег кажется сплошным монолитом. Словом, природа поработала здесь масштабно. Чтобы достойно завершить начатую картину, она ко всему еще взгромоздила над всем этим вулканы. Представляю, как смотримся мы со своей посудиной с вершин этих заоблачных гигантов. Лилипуты в стране Гулливерии…

Я часто думал потом, почему Курилы производят в первый раз такое ошеломляющее впечатление. Конечно, все это необычно. Экзотика. Но еще и контрасты, некий географический обман. Возьмите любую карту мира и попытайтесь отыскать на ней Курильские острова. В лучшем случае это — крохотные крапинки суши, не больше булавочной головки. А наяву перед вами — вдруг такая махина! Космос! Вы буквально теряетесь в этом мире.

Пока я предавался праздным размышлениям, мой начальник развил бурную деятельность. Краем глаза я вижу, как двое прикомандированных пограничников и матрос начинают сортировать на палубе наш груз. Наконец до меня доходит, в чем тут дело. Я срываюсь с места и бегу на мостик. От одной только мысли, что меня могут опередить, мне делается страшно, как будто от этого зависит вся моя дальнейшая судьба. Дело тут не в суеверии, убеждаю я себя, но я должен первым увидеть ее. Потому что все первое для человека всегда очень важно и памятно. Первое — это на всю жизнь, что бы потом с ним ни происходило. «Тебя ж, как первую любовь, поэта сердце не забудет!..» А может: «…России сердце не забудет!..» Что-то вдруг все перепуталось в моей голове…

Леня Петров без лишних слов протягивает мне свой бинокль. Старый морской волк, он чувствует мое состояние.