На самых дальних...: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

19.00. Время боевого расчета. Ровно за минуту дежурный входит в канцелярию и четко докладывает, что застава построена. Последний критический взгляд на себя в зеркало: уши все-таки неинтеллигентно красные, волнуюсь. Ничего, прорвемся!

Старшина рубит строевым так, что позванивают в окнах стекла, доклад его тоже четок. Строй молодецки подтянут. Стойка образцово-показательная, каждому под каблук можно подсунуть лист бумаги. Сегодня все делается подчеркнуто по уставу, как требую того постоянно на занятиях по строевой. Пожинаю первые плоды. Неплохо. В ответ на мое приветствие постарались так, что, наверно, было слышно в сопках. А уж Рогозному наверняка, хотя он и выходной сегодня. Здороваться вечером — это я, честно говоря, никак не возьму в толк. Но ритуал есть ритуал.

Все идет нормально. Подвожу итоги службы и объявляю наряд на предстоящие сутки.

— Государственную границу охраняем нормально…

Чуть дрогнула бровь у правофлангового Мулева, да сибиряк Герасимов с надеждой покосился на земляка — авось на этот раз попадем на службу вместе.

— В наряд идут…

Четкие ответы, серьезные лица. Что мне нравится в боевом расчете — это его железная логика. Слово командира — приказ Родины, твой ответ — беспрекословная готовность выполнить этот приказ. Хотя, допускаю, в душе ты можешь быть чем-то недоволен, мечтал о лучшей смене или о более легком участке, о непрерывном восьмичасовом сне или о выходном дне на завтра. Да мало ли у солдата за душой сокровенного! Но ты сознательно все это стараешься в себе заглушить и даешь волю лишь одному своему чувству — чувству долга. Так должно быть…

— Дозор на левый фланг — Максимов, Машонов. — Называю время — начало и конец службы.

Чуть слышный шумок по рядам. Поднимаю глаза: в чем дело? На лице Максимова еле заметная скептическая улыбочка. Беру себя в руки. Только бы не сорваться. Объявляю наряд до конца.

— Вопросы?

— Разрешите? — Это Максимов, Худощавое лицо, чуть насмешливые глаза.

— Пожалуйста. — Я подчеркнуто вежлив, порядок есть порядок.

— Товарищ лейтенант, а за сколько можно дойти дозором до левого фланга и обратно?

Вопрос явно с подтекстом: «Рогозный давал времени на час больше, а вы по молодости и неопытности своей этот час у нас отбираете». Но я делаю вид, что подтекста не улавливаю. Продумывая план охраны, я решил ограничить действия дозора локальной задачей и не держать его на стыке лишний час, как это обычно делал Рогозный, когда речь шла об обмене с соседями почтой и кинофильмами. Я мог бы сейчас выложить этот аргумент, но я сделал вид, что не уловил подтекста. Мне важен сам принцип: боевой расчет — это боевой расчет, и нечего его превращать в говорильню. И я решил это дать понять раз и навсегда. У Рогозного наверняка подобного бы не случилось.

— Если вы не расслышали, ефрейтор Максимов, повторяю…

Выслушав меня, Максимов пожал плечами.

— А в чем, собственно, дело? Вы сомневаетесь? — Я сам умышленно обострил ситуацию. Здесь, на глазах у заставы, считал я, вопрос должен быть исчерпан до конца. Иначе это лишние разговоры в кулуарах, как мы называли нашу сушилку, шушуканье по углам. — Хорошо, Максимов, — говорю я. — Завтра мы с вами вдвоем проверим это практически. Любая теория проверяется практикой. Верно? — Это уже относилось ко всем, и мне ответили молчаливым согласием.

Сомнения грызли меня весь вечер: правильно ли я поступил, намеренно обострив ситуацию, и вообще, правомочен ли командир таким вот образом решать свой спор с подчиненными? Честно говоря, моя принципиальность уже не казалась мне такой убедительной. Но дело было сделано, поезд, как говорится, ушел, и надо было готовить себя к наряду. Я еще не знал, каким странным образом все это обернется против меня завтра…

Рассвет мы с Максимовым встретили в пути. Еще затемно в темпе проскочили первые пять километров — участок этот тыловой, несложный и считается у нас «прогулочным» — и вышли к «Разлуке». Перемахнув эту сопку (происхождение ее странного названия мне предстояло еще выяснить), мы спустились к морю и оказались во власти камня, мелкой сыпучей гальки и коварных непропусков. Начали мы резво, легко и ловко прыгая с камня на камень, точно горные архары. В Максимове без труда угадывался умелый ходок. Сухой, поджарый, хорошо координированный, он играючи расправлялся со сложным маршрутом, безошибочно выбирая в хаотичном нагромождении валунов и вулканических бомб самый рациональный путь, умудряясь при этом держать в поле зрения и опасный обрывистый берег, нависавший над нами, и капризный морской накат. Шли мы налегке, в штормкуртках, имея при себе только самое необходимое: оружие, боеприпасы, бинокль, телефонную трубку, сухой паек. Погода нам тоже благоприятствовала. Выпавший два дня назад мокрый снег начисто был съеден туманом. В свою очередь туман ночью разогнало ветром, и видимость с утра была нормальная. Единственное, что меня заботило, это непропуски. Отлив еще не начался, и они нас здорово могли задержать. И все-таки настроение у меня было хорошее. Да и отчего ему быть плохим? Темп мы с самого начала взяли отменный. Если и дальше дело пойдет таким образом, мы с Максимовым намного перекроем тот график, который я определил на боевом расчете. Собственно, Максимов сам, своими ногами доказывал то, что должен был, по идее, доказать ему я. Дальнейший наш путь представлялся мне такой же несложной прогулкой, и в душе я уже радовался тому, что вышло именно так. Что киснуть на «Казбеке»? Особых дел сегодня нет. Занятие по строевой проведет старшина. А к бане и боевому расчету мы поспеем. В ту минуту мне и в голову не могло прийти, что все обстояло совсем не так легко и просто, как казалось на первый взгляд. К сожалению, я понял это с большим опозданием…

За первые два часа пути мы не обменялись с Максимовым ни словом, ни даже взглядом. Как и положено младшему наряда, он шел впереди и в мою сторону старался не оборачиваться. Привлекать его внимание у меня тоже не было особой необходимости, а отвлекать — тем более не в моих интересах. Мы отмахали уже приличное расстояние. Один за другим мелькали знакомые по схеме ориентиры. С ходу мы проскочили мыс Нескучный, форсировали две небольшие речушки, миновали то место, где море выбросило когда-то на камни рыбацкую шхуну — напоминанием о ней и сейчас торчали крепко засевшие в расселинах скал обглоданные ребра шпангоутов и массивный ржавый двигатель. И только тут я обратил внимание, что Максимов все наращивает и наращивает темп, и у меня шевельнулась первая запоздалая догадка…

Прошло еще минут сорок. Теперь мы уже не шли, а буквально галопом неслись по берегу. Темп был сумасшедший. В сплошном мельтешении камней я едва успевал находить удобоваримый путь, не говоря уже о чем другом. Насчет намерений Максимова я больше не заблуждался. Теперь, задним числом, мне вдруг стали понятны многие моменты вчерашнего вечера: и необычное оживление в сушилке, царящее до самого отбоя, и то, как неожиданно все замолчали, едва я вошел в столовую. Значит, эта ситуация обсуждалась и проигрывалась, так сказать, коллективно, и вот результат — Максимов экзаменует меня на предмет выносливости. Чтобы доказать мою неправоту. Видимо, это следует понимать именно так. Ну что ж, в остроумии моим подчиненным не откажешь. Расчет тут беспроигрышный: или я скисну, «распишусь» на дистанции, или вынужден буду в приказном порядке прекратить эту бессмысленную гонку. Занятная складывалась ситуация. А главное — непростая. Не скажу, что у меня не было вариантов выйти из «игры», но парадокс заключался в том, что ни один из них я не мог осуществить. В шахматах такое положение, кажется, называется цугцванг. Любой следующий ход ведет к поражению. И я решил: ничего менять не буду, пусть все идет своим чередом, посмотрим — кто кого. В конце концов, этот эксперимент — моя инициатива. А в таких случаях принято говорить: нет обиды тому, кто сам того захотел.

Между тем началось самое трудное: пошли непропуски, а в промежутках — мелкая сыпучая галька и обожженный сероводородом берег. Бурлит, клокочет земля, изрытая из своих недр клубы пара и фонтаны горячей воды. Экзотика. Только мне сейчас не до нее. Темп нашей гонки по-прежнему изнурительный, и я чувствую первые признаки усталости. Все бы ничего, но в глазах рябит от мельтешения камней, не так уверенно держат ноги, к тому же мучает жажда. На мою беду, попадаются только теплые да горячие ручьи с ржавыми от сероводорода руслами, с непригодной для питья водой. В местах их слияния с морем берег парит, и в воздухе стоит резкий запах тухлых яиц. Совершенно нечем дышать. Соленый пот ест глаза. У одного ручья я не выдерживаю и незаметно для Максимова зачерпываю в пригоршню воды. Она теплая, кислая, с отвратительным запахом. И я кляну себя за минутную слабость. Почему-то вдруг вспомнилось последнее письмо матери: «У вас, наверно, уже холода. Надевай теплые вещи, не пей сырую воду…» Надо будет ответить, что пью исключительно кипяченую…

Особенно досаждают непропуски, коих здесь, на левом фланге, не счесть. Они сбивают с ритма, нервируют. Тут я проигрываю Максимову чисто. Сказывается его опыт, знание участка, Он проскакивает их шутя, угадывая паузы между волнами на глаз, интуитивно. Обычно их амплитуда затухает в районе седьмой, восьмой или девятой волны, и ты должен безошибочно попасть в эту паузу и кинуться в узкую горловину непропуска между скалой и морем. И прежде чем вскинется очередная волна и захлопнет этот коридор, ты должен быть уже вне ее досягаемости. Иначе все может кончиться весьма плачевно, в лучшем случае — ледяной купелью. До поры до времени все обходится. Но вот я увидел стремительно удаляющуюся равнодушно-спокойную спину Максимова на той стороне непропуска, заторопился, не рассчитал и… оказался в каменном мешке. Волна вскинулась неожиданно, пути к отступлению были отрезаны. Раздумывать не приходилось. Я кинулся к отвесной стене, увидел крошечный выступ над головой, подпрыгнул, ухватился за него и подтянулся. Благо камень оказался нескользким и тело меня еще слушалось. И тут же хлестко ударило по ногам и потащило вниз. Невероятно, но я удержался. Второй удар был уже слабее. Спиной, нутром я почувствовал спасительную паузу, а может, больше не было сил держаться, разжал руки и, оскальзываясь, побежал по шуршащей гальке… По ту сторону непропуска меня ждал Максимов. Видимо, он все-таки заметил мое исчезновение и вернулся. В его глазах я прочел тревогу и сочувствие, но, поборов ответное чувство, сделал знак рукой — все в порядке, вперед! Я не нуждался сейчас ни в участии, ни в снисхождении. От кого бы это ни исходило. Злость, обида, упрямство переполняли мою душу, Нет, я не считал, что после цунами мой авторитет на заставе утвердился окончательно и бесповоротно и я заслужил право на особое к себе отношение. Отнюдь. Кто-то очень правильно сказал, что нельзя победить раз и навсегда, побеждать надо ежедневно. Но неужели путь к истине, а заодно и к солдатскому сердцу должен обязательно лежать через подобную проверку? И нет более гуманного способа для определения простых человеческих ценностей? Ну что ж, даже если это не так, я пройду все до конца. Обязан пройти. Чего бы мне это ни стоило…

Остаток пути прохожу словно в кошмарном сне. Камни, камни, камни. Все вокруг — море, небо, берег — видится мне в оплошной грязно-серой гамме. Кружится голова, мучает жажда. Ловлю себя на том, что беспрестанно твержу какие-то слова, прежде чем до меня доходит их смысл: «Еще немного, еще чуть-чуть, последний бой, он трудный самый…» Полный разбаланс личности, думаю я, сильный разум пытается взбодрить исчерпавшую свои возможности плоть.

На стык мы с Максимовым приходим нога в ногу, как образцово-показательный взвод на марш-броске. Трогательное единение. Только тут я замечаю, какой ценой дался моему визави этот «пробег» — потное осунувшееся лицо, каждый сантиметр одежды источает пар…

Бурная речушка, завладев живописным распадком, привольно и размашисто выводит его к морю. Это и есть стык. У самого берега прилепился наш обогреватель — крохотный домишко с печкой, нарами, запасом дров. Чуть в стороне — хозяйство рыбаков-сезонников, которые дважды в году высаживаются здесь во время путины. Что-то вроде летнего цеха — легкий навес, под ним огромные, в человеческий рост, чаны для засолки рыбы, короба для соли.

— Чайку согреть, товарищ лейтенант? — предлагает Максимов.

— Да не помешало бы, — отвечаю я и вспоминаю о мучившей меня жажде.

Максимов открывает обогреватель, достает топор, откалывает от сухого полена несколько лучин и разжигает печь.

— Вы в училище, наверно, много ходили? — неожиданно спрашивает он меня.