— Нет, нет и нет. — Он уже снова стоит в дверях спальни, пытаясь скрыть улыбку.
Я делаю движения, будто рассыпая вокруг некий волшебный порошок. И маню его к себе пальцем.
Хауунди-Хаунди-Хаунди!
— Проклятье, Бликс, что ты со мной делаешь?
— Ты зна-а-а-аешь!
Ом подходит к кровати, я тянусь к нему, задираю рубашку и расстегиваю только что застегнутые им штаны-карго.
— Бликс, ты… ты не… ох-х-х-х-х! — И Хаунди опускается на кровать, вернее, шлепается на нее и смеется от изумления, так что я переворачиваю его и оказываюсь с ним нос к носу, а потом — и это требует усилий, доложу я вам — взгромождаюсь сверху и сижу, оседлав его. И медленно, очень медленно в Хаунди возвращается свет, и он отдает себя мне. Это почти то же самое, что пассеровать грибы — наступает момент, когда они сдаются, уступают, и тогда алхимическая реакция завершается.
Вот так мы с Хаунди творим любовь. Грибы в ковшичке.
Мы творим ее уже давно, толстый и худая, болезнь и здравие, и все такое. Никогда не знаешь, какой миг станет для тебя последним.
Он не был ни моей первой любовью, ни второй, ни третьей, ни четвертой, ни, может быть, даже тридцать четвертой. Но Хаунди, как я теперь понимаю, — простой, честный, прямой Хаунди — главная любовь моей жизни.
И когда я говорю ему об этом, он крепко зажмуривается, а потом снова открывает глаза, и свет его любви почти ослепляет меня.
Приходит Лола, чтобы помочь мне с подготовкой поминок. Пока я мою миски и подносы, она вынимает бумажные гирлянды, короны и конфетти, оставшиеся от нашей прошлой гулянки в начале лета.
— Даже не знаю, — говорит она, — мне почему-то кажется, что гирлянды на поминках как-то неуместны, ведь правда?
— Очень даже уместны. Я меняю правила поминок, ты забыла? Уйду с треском. С гирляндами и всякими такими штуками. Лично я надену диадему, и ты, надеюсь, тоже. Фактически мне нравится идея умереть в диадеме.
Она оборачивается и грустно улыбается мне;
— Ах, Бликс, ты не умираешь. Я повидала людей, которые стоят на пороге смерти, ты совсем не такая. Во-первых, умирающие не моют миски для вечеринки с угощением. А во-вторых, они не помышляют о сексе.
— Ох, дорогая, ты нас слышала?
— Слышала ли я вас? Издеваешься? Чертовски верно подмечено, я вас слышала. Я шла по улице и подумала, что Хаунди издает такие звуки… погоди, именно из-за этого его и прозвали Хаунди? Правда же? Он тявкает, как… как грейхауид какой-нибудь… Ох! — И она закатывается от смеха.
— Так и есть. Он старая борзая.
— Боже, мне этого не хватает.
— Секса? Правда не хватает?
— Ага.
— Нет, правда-правда? Действительно не хватает?
Я же говорю, да. Последний раз это было так давно, что теперь мне, наверно, уже не пережить ничего такого. У меня там внизу как-будто наждачная бумага.
— Это не оправдание. Теперь для этого придумали всякие штучки. В аптеке продаются. И у тебя может быть секс, знаешь ли. Вернее, тебе это известно. — Я не могу сопротивляться искушению и произношу: — И раз уж мы заговорили о сексе, как вышло, что ты не рассказала мне о мужике, который регулярно за тобой приезжает? Он бы переспал с тобой, только помани.
— А-а, этот? — Выражение ее лица делается хмурым. — Это ты его подослала, да?
— Конечно я. Правда, не его лично. Мне даже неизвестно, кто он такой. Я просто закинула во вселенную мысль, что тебе снова нужно кого-то полюбить. Так что давай рассказывай, с чего это ты такая скрытная.
— Ты хочешь знать правду?
— Конечно, чтоб ее. Ты обо всем мне рассказываешь, а тут внезапно не говоришь ни слова об этом мужчине. Не думай, что я не заметила, как ты вдруг заскромничала.
— Ну да, я не рассказывала тебе, потому что не хочу, чтобы ты придавала всему этому большое значение. И разбрасывала тут свой волшебный порошок. Он просто друг, ясно? Из прошлого. Ничего больше.