Тем не менее я была горда собой, потому что не жаловалась на боль и разочарование, а еще не слишком переживала о том, что Брэду Уитакеру по большому счету я была до лампочки. Я просто делала то, что все делают в те этапы своей жизни, когда строят из себя нечто, чем на самом деле не являются: старалась расти над собой, укоротила юбки, собирала волосы в боковой хвостик (уверяю, это было мегакруто), опускала глазки и поджимала губки таким образом, чтобы выглядеть очаровательно скучающей.
Ничего хорошего из этого не вышло. Брэд оказался душераздирающе распущенным нарциссом, который забыл, что на выпускной принято приходить со своей подругой, и пригласил вместо меня другую девушку, я стала считаться обманутой женщиной, все меня жалели, а мама сказала: «Тебе нужно было держаться этого Джереми Сандерса. Он такой хороший мальчик!»
Да, здорово. Просто здорово. Он вернулся домой. Ура.
12
МАРНИ
Неделю спустя я расписываю стену детской в доме Натали, решив, что картинка с цветущим кизиловым деревом, пологим зеленым холмом и багряными тюльпанами как нельзя лучше подойдет для того, чтобы приветствовать малютку Амелию Джейн в этом мире, когда она в него явится.
Натали вроде бы возится в кухне, наводя порядок в новом шкафчике для специй, но когда я поднимаю глаза, то вижу ее прислонившейся к косяку детской. Она обнимает живот и щурится на стену. Не думаю, что ей действительно нравится моя картинка. Она хотела покрасить детскую в серый. В серый! Только представьте, как это может повлиять на психику новорожденной!
— Можешь сделать мне громадное одолжение? — спрашивает сестра.
— Отвезти тебя в больницу, потому что ты рожаешь?
— Прекрати, — сердится она. — Хочешь верь, хочешь нет, но мне надо к стоматологу, почистить зубы, а я уже толком не умещаюсь за рулем. Отвезешь?
— Как вышло, что тебе назначили чистить зубы сейчас! А если бы ты рожала? Или уже родила бы?
— Просто, — поясняет сестра, — на самом деле мне было назначено три недели назад, но стоматолог уехал в отпуск, поэтому прием перенесли.
Натали выглядит не лучшим образом, усаживаясь в машину и отодвигаясь как можно дальше, чтобы ее громадный живот не врезался в приборную панель.
— Ну как? — спрашиваю я.
— Заткнись.
Я завожу машину и пристегиваюсь.
— О-о, Аме-е-е-лия, слышала, что мне только что сказала твоя мать? Не бойся появиться на свет, крошка. На самом деле она очень милая дама, а ты, дорогая, просто давишь на ее жизненно важные органы.
Натали скалит зубы.
Я разворачиваю машину, чтобы двинуться к бульвару Рузвельта, удивляясь тому, что сестра орет на меня: якобы я еду слишком быстро и на дороге выбоины, которых я не чувствую, но они есть и просто УБИВАЮТ ЕЕ. Я послушно сбрасываю скорость. А потом она пищит:
— Ой!
— Нат, ты что, рожать собралась?
— Нет, — мотает она головой, — это тренировочные схватки. Ложные. — Она делает глубокий, рваный вдох.
— Слушай, без обид, но раз уж мы в машине и все такое, может, лучше поехать в больницу?
Она даже не отвечает, просто лежит, откинувшись, обнимая свой большой живот, выглядя при этом так, словно ее терзает боль, самая сильная за всю историю человечества, и, пыхтя, делает короткие выдохи.
— Очень… больно? — спрашиваю я. Мы проезжаем лесопилку и череду магазинов. — Если хочешь, я могу тут остановиться.
— Пожалуйста… я сосредоточиваюсь. Это не боль. Мы не используем слово «больно». Это просто…
— Просто что?
— Марни. Пожалуйста. Помолчи.
Наконец мы добираемся до медицинского центра — приземистого оштукатуренного здания с растущими перед фасадом банановыми деревьями и азалиями. Я открываю свою дверь, выхожу из машины и обхожу ее, чтобы помочь выйти сестре. Но та отмахивается от меня и потом — ни с того ни с сего — оступается и с громким смачным звуком падает на тротуар.
— Ой, нет-нет-нет! О боже! — восклицаю я и наклоняюсь, чтобы ей помочь. — Не двигайся! Дай поглядеть… Ты не на живот упала? Головой не ударилась?
— Нет, я не ударялась головой. Успокойся, ладно? Это сумочка так грохнула.