— Нет! Не делай этого!
— Тебе больно?
— Я не могу выносить жалость.
— Вовсе я тебя не жалею. Почему ты принимаешь симпатию за жалость? Может, и Бликс пыталась донести до тебя что-то подобное? — Я чувствую, что начинаю плакать, а это даже хуже, чем попытка до него дотронуться.
После этого начинается совсем уж полная дичь. Из-за моих действий все окончательно запутывается. Патрик взволнован и рассержен. Я начинаю извиняться, но ничего не помогает. Все кажется неправильным.
После того как он уходит, я иду в гостиную и останавливаюсь у скульптуры на каминной полке. Хоть ее-то Ноа оставил, может, потому, что она слишком большая. Я касаюсь ее сильных, глубоких линий, ощущая пальцами аккуратные сварочные швы под гладкой поверхностью. Патрик сделал эту скульптуру, когда был еще здоровым и цельным. Но он говорит, что больше никогда таким не будет.
Я закрываю глаза. Может, я и впрямь его жалею? Может, меня тянет к нему из-за того, что он кажется таким уязвимым? И я жалею его, потому что он травмирован физически и духовно?
«Все в порядке, — говорит мне некий голос. — Тебе предназначено быть там, где ты сейчас. И ты можешь любить его. Ему суждено быть любимым».
39
МАРНИ
Рассвет Дня благодарения выдался дождливым, ветреным и зябким. Это первый по-настоящему холодный день осени. Деревянный паркет холодит ступни, когда я выбираюсь из постели. Время — половина шестого, пора заняться индейкой.
До меня неожиданно доходит, что я, кажется, пригласила к ужину тринадцать человек (четырнадцать, если считать и Патрика, да только он не придет) и понятия не имею, что принесут мои гости. Все они сказали, что принесут что-нибудь, и до сих пор меня это устраивало. Когда я планировала вечеринку, то решила так: что принесут, то и сгодится.
Теперь же… что, если у нас в результате будет только индейка, моя запеканка из зеленой фасоли, которая, может, вообще никому не понравится, пюре и пирог, который сделал Патрик? Тогда это будет первый в истории День благодарения, на который придется заказывать пиццу.
Уверена, одного сегодняшнего дня достаточно, чтобы официально признать меня взрослой, особенно если хватит еды. Я включаю на полную катушку какой-то забойный рок и принимаюсь за дело. Надев найденный в шкафчике старенький фартук, я верчусь по кухне, прежде чем встать лицом к лицу с лежащей в холодильнике громадной восьмикилограммовой индейкой. Или это индюк? Я прямо-таки какая-то счастливая домохозяйка.
— Том, — говорю я индюку, — ты у меня первый. Просто чтобы ты знал. Поэтому буду признательна, если ты станешь вести себя как следует, сообразно праздничку. Конечно-конечно, я сожалею о том, что тебе предстоит испытать, и все такое. Но все равно хочу, чтобы ты знал: я глубоко признательна и возношу благодарение за твою жизнь.
Для вечеринки мне приходится одолжить стулья, вилки, ножи, ложки, скатерти, тарелки и блюда. Джессика обещает мне с этим помочь, и Лола тоже, а если чего-то не хватит — что ж, кто-нибудь посидит на полу, а то еще можно есть посменно, говорит Джессика.
Есть посменно! Я думаю о матери, о ее белой жаккардовой скатерти, подсвечниках, серебряном блюде для индейки и десертных вилках. Она просто умрет от мысли, что гости могут сидеть на полу или угощаться по очереди.
Джессика появляется первой, в девять часов, она приносит два тыквенных пирога, капустный салат, четыре фунта моллюсков и яблочный крисп.
Все это до одури бессистемно и мало вяжется с Днем благодарения.
— Что мы будем делать из этих моллюсков? — несколько нервно спрашиваю я.
— Конечно суп-пюре! Знаю-знаю, суп-пюре из морепродуктов и капустный салат — не те блюда, которые представляются в первую очередь, когда речь заходит о Дне благодарения, — говорит Джессика, — но, думаю, будет весело. И вообще мне кажется, что в этот праздник можно приносить благодарности за все, что твоя душа пожелает, не только за индейку. Которая, между прочим, пахнет просто фантастически!
Лола, которая, оказывается, придерживается кое в чем более традиционной системы ценностей, приходит в десять часов и приносит запеканку из кабачков, домашние булочки и два тыквенных пирога.
Через час я, как настоящий эксперт, поливаю индейку в духовке натекшим жиром. Забегает Пако с ростбифом, свекольным салатом, бадьей лукового супа и дижонской горчицей. С тремя тыквенными пирогами. Официантка из «Желтка» является со своим бойфрендом, и они принимаются играть с моим псом и еще какой-то собакой, которую, вероятно, привел кто-то из друзей Бликс.
Спускаются Эндрю и Сэмми, они принимаются варить суп из моллюсков. Кастрюля такая, что можно накормить весь Бруклин, и, глядя на нее, Лола вспоминает, что она пригласила Гарри, который тут же прибывает с омарами. Их столько, что хватит на всех жителей восточного побережья.
— Вы — любимая племянница Бликс, — заявляет он мне, а когда я поправляю его, говорит: — О’кей, о’кей, жена внучатого племянника, пусть будет по-вашему! — И я начинаю чувствовать себя полной дурочкой из-за того, что влезла со своей ремаркой.
Вдобавок я понятия не имею, как нам приготовить этих тварей — ведь все конфорки заняты, а некоторые блюда еще ждут своей очереди, чтобы очутиться на плите. Приходят мои покупательницы из «Наших корешков», Лейла и Аманда, мамаши-лесбиянки, которые подписывали открытку для донора спермы, и приносят булочки и тыквенный пирог.
Тыквенных пирогов у нас теперь вагон и маленькая тележка, замечаю я.
Лейла начинает спрашивать, когда я продам дом и уеду, и я рассказываю обо всех сложностях, и слово за слово выясняется, что она знает агента по продаже недвижимости, который будет счастлив зайти, все посмотреть и помочь мне советом. Она извлекает телефон, звонит, а потом кричит мне:
— Завтра с утра нормально?! В районе одиннадцати!
— Конечно! — кричу я в ответ.
Тут подходит Джессика. Она похлопывает меня по руке и шепчет: