— А дальше?
— Мы еще даже не добрались до картин, когда какой-то ребенок увидел меня и начал орать, но старушка Бликс… ну, она вообще не обращала на все это внимания. Взяла меня под руку и провела по музею. Она была готова ко всему, что бы ни случилось. И мне передалась ее уверенность, я прямо чувствовал, как она перетекает в меня. После этого мы стали встречаться каждую неделю. Мы больше не ходили в музей, где на меня таращились люди. Она приходила в мой помпезный гостиничный номер, где и горничные, и еда с доставкой, и все на свете, мы сидели там и болтали. О жизни, об искусстве, о политике. А потом однажды она сказала мне: «Послушай, мне нравится, как ты выглядишь, но ты как-то херово распорядился своей жизнью и тратишь ее впустую. Это вредно и опасно для здоровья. Перебирайся-ка в мой дом. В Бруклин. Будешь с людьми». Ну, я и перебрался.
Заметьте, я вовсе не хотел быть с какими-то там людьми, и человеческое общество казалось мне большим недостатком, но у меня появились Хаунди, Джессика и Сэмми. И Лола. Пять человек, включая Бликс. Столько я мог осилить. Я нашел эту работу с описанием симптомов. Потому что мне хотелось что-то делать. Решил, если займу себя чем-то, стану думать о других людях и об их болезнях, то отвлекусь. И это сработало. Я остаюсь в стороне от внешнего мира, от детей, которые вопят, когда видят меня, я не выхожу, мне незачем. Чего бы мне выносить свое уродство наружу, к людям, которые пялятся на меня и заставляют чувствовать себя страшилищем?
— Но Бликс… Бликс считала, что это нормально? То, что вы не выходите?
— И да и нет. Она не мешала мне жить своей жизнью, и я любил ее за это, а когда она заболела, я не говорил: «Поезжай в больницу, пусть там займутся твоей опухолью и удалят ее», потому что знал, она этого не хочет, да и с чего бы ей? И она не говорила мне: «Почему ты не пытаешься снова заняться творчеством? Почему не ходишь на нормальную работу, не общаешься с людьми?» Мы друг на дружку не давили. Я знал, что она не хочет, чтобы ей делали операцию, а она знала, почему мне нужен покой, чтобы прийти в себя.
У меня появляется предательская мысль. Я думаю, что, может, для Патрика было бы лучше, если бы, скажем, Бликс чуть-чуть подталкивала его в сторону нормальной жизни. Не сразу, конечно — наверняка вначале все силы ушли на то, чтобы заставить его хоть немного вынырнуть из своего горя и переехать в Бруклин. Потом, в какой-то момент.
Словно прочтя мои мысли, он говорит:
— Хотя через некоторое время все стало немного меняться. Бликс начала приходить, включать музыку и говорить, что пора нам немного потанцевать. Или настаивала, чтобы я приходил на ее вечеринки с угощением и общался с людьми, которые не будут на меня пялиться. Которых она заранее подготовила. Как-то она сказала… сказала, что для меня пришло время понять: большинство людей слишком зациклено на себе, чтобы смотреть на кого-то вроде меня и жалеть. Она сказала — ха! до сих пор не могу этого принять, — она сказала, что мир был бы куда лучше, если бы людям было дело до таких, как я. Мол, лучше бы они пялились. Но этого не происходит, сказала она. Люди думают лишь о собственных жизнях.
— Похоже на правду.
— Потом она начала кампанию, чтобы заставить меня снова поверить в любовь. Она утверждала, что владеет магией и что ко мне придет любовь. — Он шевелит перепачканными в муке пальцами и закатывает глаза. — Они с Лолой из тех старушек, которые все сводят к любви. Как будто мы в ситкоме или диснеевском фильме, где все в конце концов жили долго и счастливо. Вроде «Красавицы и чудовища». Как-то раз мы с ними всерьез обсуждали, действительно ли красавица — как там ее звали, Белль, кажется? — так вот, действительно ли она с самого начала любила чудовище или сперва только жалела его. — Патрик помещает верхний корж в форму для пирога и, склонив голову набок, заворачивает его в полном соответствии со всеми кулинарными стандартами. — Люди, читайте текст! Там про страх и жалость! Страх и жалость — чем не подходящая смесь для обреченных на неудачу отношений?
Я не могу говорить, я кладу нож, которым резала морковку, потому что у меня вроде бы дрожат руки.
— Так или иначе, — продолжает он, — вот факты, которые я принял: Аннелиз умерла, и это навсегда. И я вечно буду пытаться вовремя добраться до нее и никогда не смогу. Когда это действительно имело значение, я оказался бессилен что-либо изменить. — Он сглатывает и на некоторое время замолкает. Затем говорит: — Знаете, мне приснилось, что она сделала кофе, а взрыва не произошло. Потом приснилось, что взрыв все-таки произошел, но нас с ней там не было; мы вернулись в студию, а ее уже нет, зато мы целые и невредимые. А иногда мне снится, что она выжила, прошла через ожоги и боль, но больше не любит меня. Такая уж у меня теперь жизнь. Я притерпелся. Смерти уже не жду, но и таким, как был раньше, никогда не буду.
Когда я открываю рот, мой голос звучит тускло:
— И вы никуда не выходите? Совсем?
Он переводит на меня взгляд, будто только что вспомнил о моем присутствии:
— О, миленько, еще один соцработник. Нет, чтоб вы знали, выхожу. Иногда я прогуливаюсь по ночам или иду в круглосуточный тренажерный зал, тягаю железо в самой дальней комнате среди ночи, когда никому не приходится на меня смотреть.
— Что значит «приходится» или «не приходится»? Вы, это вы. Человек, который живет в этом мире. Да, у вас есть шрамы. Разве это значит, что люди не могут на вас смотреть? Почему бы нам с вами не взять и не сходить куда-нибудь? Днем. Можем, например, с собакой погулять. И нечего беспокоиться о том, что там люди подумают.
— Вы что, не слышали, о чем я вам рассказывал? Мне ничто в этом мире не нужно. На хер мне не надо никуда выходить. В этой жизни вам еще предстоит узнать, что человек, который живет один с котом, обычно не хочет выгуливать собак. И потом, я отправлюсь в Вайоминг, в дом моей сестры у черта на куличках, где для меня есть отдельный флигель. Сестра здорово играет в «Эрудит» и читает много книг. А я хорошо с ней уживаюсь.
— Боже, Патрик! Я должна сказать, что это звучит так, словно вы сдались.
— Ну и ладно, я могу и сдаться, если мне захочется. После того, через что я прошел, у меня есть на это право. — Он наклоняется и чешет Бедфорду за ушами: — Правда же, мальчик? Ты же тоже хочешь сдаться? Ну какой хороший мальчик этого не хочет? Да, ты хочешь! Хочешь-хочешь!
— Но разве нет такого вида искусства, которым вам хотелось бы заняться? О’кей, может, не скульптурой, а чем-то другим… живописью? Рисунком? Фотографией? Вы же парень творческий, но убедили себя поставить крест на этой стороне своей личности.
— Вау, вы только посмотрите, сколько времени! — саркастично произносит он.
— Понимаю. Обычно я не лезу с советами ко всем подряд. Я и в своей-то жизни порядок навести не могу. А еще хочу сказать, что с собаками у вас бы получилось. Это так, к слову.
— Нет, я убежденный кошатник. Кошкам так мало надо! Я просто пытаюсь ублажить вашего пса, потому что ему нужна эмоциональная подпитка. Все собаки бесстыдно занимаются саморекламой!
Патрик потягивается, и его рубашка задирается, обнажая живот, от которого я не могу оторвать глаз из-за обычной, гладкой, необожженной кожи. Все ожоги Патрика расположены на не закрытых одеждой местах.
— Неприятнее всего для меня то, что у родителей Ноа теперь будет дневник Бликс, — говорит он, — и они попытаются завладеть ее домом, а именно этого-то она и не хотела. Вот вам еще один пример бессилия перед лицом судьбы.
— Знаете что? Мне все равно, заберут они этот дом или нет. Все равно вы уезжаете отсюда, и я уезжаю тоже.
— Вы это не всерьез, — тихо произносит Патрик. — Они не должны заполучить дом Бликс, потому что дух ее должен быть здесь, даже если мы с вами уедем. Этот дом не для них.
— Нет. Я думаю, что ее дух где-то совершенно в другом месте. Скорее всего, в тех отношениях, что были у нее с людьми. Если мне придется отказаться от этого дома, то так тому и быть. Не собираюсь я затевать судебную тяжбу из-за здания, которым все равно даже заниматься не смогу.
Патрик выглядит ошеломленным. А потом я еще больше усугубляю ситуацию, потому что ничего не могу с собой поделать: я подхожу к нему, встаю на цыпочки и целую его в щеку, прямо под глазом, там, где у него особенно розовая и особенно сильно натянутая кожа. Мне просто хочется до него дотронуться. На ощупь его кожа как шелк. Но он шарахается от моего прикосновения и восклицает: