— Тетя!
Она приоткрыла глаза, и он отступил на два шага, явно не зная, куда девать руки. А она все ждала, ждала, что же он скажет, и он сказал-(неуклюжий, безмозглый кретин!):
— Вы сегодня смотрели телевизор?
Она засмеялась и приподнялась на локте.
— Да, почти весь день. Получила массу удовольствия.
— Хорошо, я... Наверное, я пойду спать. Она наклонила голову набок.
— Тяжелый день, да, Хьюберт?
Она улыбнулась, и лицо его изменилось. Тетушка уже знала, что в это мгновение в мозгу его пульсирует отчаянная мысль: "Она знает! Она знает!"
— Хорошо, Хьюберт, только сначала уложи свою старую тетку.
Как? Он заколебался? Или ее обманывают глаза? Он как будто бы хотел повернуться и уйти! Или поворот головы означал, что он вспомнил о присутствии в доме служанки, обладающей цепкой памятью. На допросе она не должна вспомнить, что между теткой и племянником случилась ссора.
— Хорошо, тетя.
— Я, пожалуй, посмотрю ночное шоу, — сказала она. — Я немного вздремнула днем.
— Да, ночное шоу, — эхом отозвался Хьюберт.
Окно, жалюзи, шторы. Проходя мимо телевизора, развернутого к кровати, он задел его, и экран отвернулся к двери. Тетушка одобрительно кивнула. Он сделал это так же естественно, как сделала бы она сама.
— Пожалуйста, включи телевизор, — попросила она.
— Хорошо, — ответил он, но вместо этого подошел к кровати и поправил одеяло. Лицо его светилось, и старая дама заметила, что в тех местах, где Хьюберт прикоснулся к пододеяльнику, остались темные влажные пятна. Она засмеялась.
В первый и в последний раз в жизни она услышала, как племянник обратился к ней в повелительном тоне:
— Не смейтесь.
Она повиновалась, но не сразу.
— Смешной ты, малыш. — И внезапно, холодным тоном:
— Поверни ко мне телевизор.
Он стоял между теткой и экраном, спиной к нему.
— И так ведь все видно.
Его левая рука сжимала запястье правой. Она заметила, как колышутся его брюки: у него дрожат колени.
— Мы не хотим, чтобы миссис Карстерс услышала, как мы ссоримся, правда? — осторожно сказала она.
— Конечно, нет, — с жаром ответил Хьюберт. Дикая сцена. Дивная.
Поразительная. Вот это и есть жизнь.
— Хьюберт, поверни телевизор. — Она улыбнулась. — Он тебя не укусит. Он даже не включен.
Он облизал вечно мокрые губы. И руки у него мокрые, и все лицо. У него мокрые слезы, они сейчас выступят. Он прошептал — он не собирался шептать, но на большее в ту минуту он не был способен:
— Вы сами можете дотянуться.