– Вот уж не думал, что можно настолько свихнуться.
Я промолчал, и он направился к собственному столу.
– Сдается мне, ты уже не хочешь продолжать, так я понимаю?
– Не хочу.
– А если я, предположим, скажу тебе, что ты хочешь прекратить наш разговор именно потому, что вот-вот обнаружишь искомое?
– Тогда почему вы не скажете это напрямую, а потом увидите, как я буду реагировать?
Он покачал головой.
– Ничего не могу тебе сказать. Уходи, если хочешь. Я дам сдачу с твоей тысячи.
– А часто ли люди отказываются идти дальше, когда оказываются на пороге ответа?
– Не так чтобы очень.
– Ну и я не собираюсь отказываться. – С этими словами я лег на кушетку.
Он не рассмеялся, не сказал «хорошо», никак не выразил своего одобрения, просто поднял телефонную трубку и дал указания:
– На сегодня прием окончен. – Потом он направился к своему креслу – туда, откуда мне его не было видно.
И опять тишина. Полная. Комната явно была звукоизолирована.
– Как вы считаете, почему Дин взял меня к себе в дом, хотя я не мог делать ничего из того, что умели другие дети?
– Возможно, ты ошибаешься в этом.
– Ну нет, – проговорил я с полной уверенностью. – Я пытался. Для своего возраста я был сильным ребенком, а кроме того, умел держать рот на замке, но во всем остальном ничем не отличался от обыкновенных детей. И не думаю, что отличаюсь теперь, если не считать тех отличий, которыми меня наградило проживание с Дином и его ребятишками.
– Имеет ли это какое-то отношение к словам: «Малышу – три»?
Я посмотрел на серый потолок.
– Малышу три. Малышу три. Я пришел к большому дому по извилистой дорожке, проходящей под чем-то вроде театрального занавеса. Малышу три. Малышу…
– Сколько тебе лет?
– Тридцать три, – сорвалось с моих губ, и я тут же как ошпаренный вскочил с кушетки и бросился к двери.
Стерн рукой остановил меня.
– Не дури, или ты хочешь, чтобы я потратил впустую полдня?
– Что мне с того? Я плачу за это.
– Хорошо, как знаешь.
– Сколько тебе лет?
Я вернулся и сказал:
– Все это мне совершенно не нравится.
– Хорошо. Уже теплее.