Гордон юркнул за дверь. Аннабель забилась в угол, прижимая сумку к животу.
– Аннабель! – Кори подняла ладонь в умиротворяющем жесте. – Я знаю, что ты расстроена, но…
– Нет! – закричала та. – Не подходи! Просто убирайся! Отсюда!
Кори быстро ретировалась, задержавшись в дверях.
– Ладно, я ухожу. Видишь? Теперь…
– Нет! Хватит болтать! Слушай, что я скажу! Ты пытаешься выставить меня какой-нибудь барахольщицей из телевизора, но это не так! Я не скопидом, и я не стану плясать под твою дудку, чтобы ты могла самоутвердиться! Ты меня не заставишь!
– Аннабель, это не… мы не пытаемся превратить тебя во что-то. Мы просто…
– Это моя комната! Мой дом! Как хочу, так и живу! – Налившиеся кровью глаза Аннабель дико метались по комнате.
– Аннабель, посмотри на меня. – Кори, выставив ладонь, шагнула обратно в комнату. – Мы не будем трогать ничего, чего ты не хочешь…
– Нет! – взвизгнула Аннабель. – Не трогайте! Ничего нельзя трогать!
Мусорный контейнер Негодного был полон, а белый фургон Владо набит вещами, которые можно было пожертвовать и раздать. Команда загрузила последние чистящие средства и собралась на тротуаре.
– Ну, – сказала Кори. – Спасибо всем. Простите, что так получилось. Я не знала…
– Ты ни в чем не виновата, – сказал Джевон, обняв ее за плечи.
– Не надо было мне ее торопить.
– Это все из-за костюма пугала, – заговорил он. – Я не должен был предлагать ей избавиться от него. Вот из-за чего она сорвалась.
– Из-за чего-нибудь она все равно сорвалась бы, – возразила Дженни. – Тут столько всякого дерьма, что рано или поздно это должно было случиться.
– Это из-за чайника, – прошептал Декстер. – Мне не надо было его выбрасывать.
– Это вечная проблема обладания вещами, – сказал Бутылочник. – В конце концов, они овладевают тобой….
– Посттравматический синдром, – решил Гордон, расчесывая дрожащими руками бороду. – Классика!
– …а может быть, из-за пингвина, – задумчиво продолжал Декстер.
– Это травма, – констатировала Мэйзи, вынув плавник пингвина изо рта и принюхиваясь. – Я травму нюхом чую.
– Это футболки, – сказал Гордон. – Она сорвалась из-за футболок.
– Мы слишком торопились, – добавила Кори. – Нужно было действовать медленнее.
– Нам нужно было действовать быстро, – произнес Джеваун. – И мы много успели.
– Недостаточно, – сказала Кори. – Слишком недостаточно.
В доме стояла тишина. Аннабель сидела, скорчившись в углу своей спальни и продолжая сжимать в руках мягкую фланелевую рубашку Кенджи и костюм пугала Бенни. Она слышала, как на улице загружали фургон, и ждала, когда заведется двигатель и она услышит звук отъезжающей машины. Она слышала, как они о чем-то говорят внизу. Почему они не уходят? Солома из костюма пугала колола ей кожу. Идея этого костюма пришла ей в Благотворительном магазине. Сначала она нашла пару джинсовых комбинезончиков, потом фланелевую рубашку, точно такую, как у Кенджи, но маленькую. Потом пришила яркие заплатки на колени и локти, сделала подтяжки из куска веревки и набила манжеты соломой. Нашла старую фетровую шляпу, которую украсила осенними листьями. Шляпа была Бенни великовата и так потешно сползала ему на глаза. Но потом он отказался ее надевать. Ему было тогда всего три годика. Это был его первый настоящий Хэллоуин. Они брали его с собой выпрашивать угощение. Аннабель тогда нарядилась тыквой. Кенджи стал привидением.
Когда в общей комнате во время вечернего репортажа об итогах выборов вспыхнула драка, медсестры выключили телевизор. В Педипси новости смотрели только несколько подростков. Большинство детей были слишком малы, чтобы интересоваться политикой, но они все от природы были подвижной и сверхчувствительной группой, настроенной на окружающую энергетику, неслышные частоты и невидимые вибрации, пронизывавшие лечебницу и страну. Напряжение и разлад в новостных передачах их расстраивали, и поэтому несколько дней после драки никто не брался снова включить телевизор. Это не было решением, принятым на основе обсуждения, и не было указанием сверху. Телевизор просто оставался выключенным, и никто не жаловался. Но перед этим ролики о беспорядках выходили в эфир достаточно часто, и большинство детей и сотрудников видели в местных новостях кадры, на которых группа в черных капюшонах опрокидывает урны и поджигает черный лимузин. Они видели, как в спецназовцев летят камни, а спецназовцы отвечают дубинками и слезоточивым газом. И они видели запись с камеры наблюдения, на которой Бенни разбивает битой витрину магазина «Найк». Это вызвало определенное уважение к нему как у пациентов, так и у персонала, но он, казалось, не обращал внимания на свой звездный статус. Другие дети ждали, не начнет ли он задаваться или буйствовать, интересовало это и персонал, но Бенни вел себя совершенно противоположным образом. Он был послушным и отзывчивым, позволял кормить себя и возить на обеды, в группы, в школу, на занятия искусством, на физические упражнения и на все плановые терапевтические мероприятия, в которых должны были участвовать юные психически больные. Немой и прикованный к инвалидному креслу, казалось, он живет в каком-то мире туманных теней, нелинейном, вневременном, анестезирующем пространстве, далеком от повседневных дел Педипси, но каждый вечер, ровно в пять часов, когда в эфир выходили местные новости, он выкатывался в общую комнату, парковал свое инвалидное кресло перед пустым экраном телевизора и смотрел на пустой жидкокристаллический экран. И слушал.
Трудно сказать, о чем он в это время думал. Лекарства, на которые его посадили, закрыли для нас доступ к его мыслям; его разум, такой прозрачный и доступный нам в Переплетной, казался каким-то зернистым и расфокусированным, как черно-белые кадры с камеры слежения, в ушах был тоже какой-то хаос. Мы знаем, что он слышал сирены. Скандирование и крики. Топот марширующих сапог и рокот вертолетных лопастей. В хаосе звуков и теней стробоскопические огни смешивались с криками разбитого стекла, а на заднем плане медью и барабанами мрачно звучали гимны сетевых игр.
Бенни сидел перед пустым экраном телевизора, и по его щекам текли слезы. Другие дети перестали обращать на него внимание, персонал тоже, и его это устраивало. Он изо всех сил пытался сосредоточиться, но лекарства глушили ему доступ в собственное сознание, мешая слышать, что происходит в мире, в телевизоре, в собственной голове.
Белый фургон отъехал, и наступила тишина. Аннабель встала и распрямила ноги, сведенные судорогой от сидения на корточках. После суматохи, вызванной всеми этими людьми, дом казался пустым и тихим. Она оглядела спальню. Они начали раскладывать одежду по кучкам, но далеко не продвинулись. Она похлопала по подушкам на кровати и поправила мягкие игрушки. Потом принесла из прихожей синий чемодан и положила его на кровать. Она достала тюленя, обезьянку, Тряпичную Энни. Это были ее детские игрушки. Когда она была маленькой, они обычно сидели у нее на кровати. Аннабель перевернула чемодан и высыпала остальных. Некоторые упали на пол.