Будем кроткими как дети [сборник]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Уже невидимый в туманной мути, кричит он издали:

— Шилова-а! Приходи к нам в гости!

— Сейчас, разбежалась, — тихо и сердито отвечает Шура.

Она смотрит на его глубокие следы в мокром песке; падает волна, и легкий, вырезной край ее смывает эти следы, остаются едва заметные гладкие ямки, наполненные водой. И Шура слышит далекие звоны музыки — она стала чище и печальнее, эта музыка, пролетев сквозь такую даль времени… Как-то в новогодний праздник старшеклассники дежурили ночь в школе, и Юрий Львович, назначенный с ними, до утра играл на облупленном школьном пианино. Он играл сосредоточенно, с напряженной мукой в лице, не обращая внимания на окружающих. Черная прядь металась на его смуглом лбу, красиво замирали руки над стершимися до деревяшек клавишами пианино… Что он играл? И где так серьезно, хорошо научился играть? Может быть, он собирался стать музыкантом, но почему-то не вышло, и он стал учителем физики. Тайна, какая-то грустная тайна, и Шуре теперь ее не разгадать.

И снова на ясную гладь ее жизни словно пал с неба камень, и от него пошли широкие темные круги, — а когда-нибудь, многие годы спустя, опять вернется она сюда, и уже не будет тех кругов. Но с каждым разом все острее будет ощущать она, оглядываясь вокруг себя, печальную незавершенность человеческих судеб. И эта незавершенность таится, наверное, в самом стержне, вокруг которого медленно вращается мир, летящий по бесконечной орбите своего совершенствования. Понурившись, стоит Шура, крутым бедром подталкивая висящую на плече сумку, — сумка, откачнувшись на длинном ремне, вновь возвращается назад и хлопает ее по бедру. К пальцам ног, торчащим из выема босоножки, живо и бесшумно подбирается кружевной краешек океана, шипит и пузырится мокрый песок.

— Да что я, жена ему, что ли! — сердито произносит она вслух. Ей хочется пойти вслед за учителем, найти и вернуть его… но этого Шура не делает.

Она продолжает свой прерванный путь к дому, сначала медленно, затем все быстрее и, наконец, упругим спортивным шагом.

Возле ручья Шура набрела на стадо коров, отдыхавших после полуденного водопоя. Им было приятно в прохладной глубине облака, нежданно упавшего на землю; лежа на песке и стоя в мелководье ручья, впадавшего на этом месте в море, коровы вдумчиво терли свою жвачку и помахивали ушами. Вокруг этих искусанных мухами ушей метались взлохмаченные клочки потревоженного тумана. Какой-то безрогий бычок вскочил перед Шурой и, как дурной, с коротким ревом кинулся в белесую мглу, выгибая горбом худую спину и палкой вздымая хвост. Встретился Шуре пастух, маленький плотный человек в мешковато провисших на заду широких штанах; от спины к земле и далее тянулась за пастухом длинная черная плеть; человек наслаждался в тумане неторопливым курением папиросы.

Шура решила — и стала думать о приятных для себя вещах: «Скоро получу мастера спорта по копью, а зимой возьмут на всесоюзные лыжные сборы…» Она торопливо прошла сквозь стадо коров, которых всегда-то побаивалась, и вскоре подходила уже к плоским дюнам, тем самым, что видны были из окна ее комнатки.

Здесь туман уже поредел, поднимался вверх — упавшее на землю облако медленно возвращалось обратно на небо. На краю пляжа смутно проступали коробочки прибрежных домишек, невнятные в тумане, видимые будто сквозь матовое стекло. Перед неровной линией прибоя, усердно подметавшего песок, светился желтый огонек костра, вокруг него сидели, скорчившись, замерзшие мальчишки.

Шура уже подходила к дому, когда несколько холодных капель кольнули лицо и открытые ее плечи, — вслед за тихим сиреневым нашествием тумана незаметно прокрался дождь.

Этот дождь сначала неуверенно опробовал землю сеевом мельчайших капель, а потом, взыграв духом, дня четыре кряду заливал деревянно-шлакоблочный городишко, втиснутый в неширокую речную долину меж двумя грядами зеленых сопок. От дождя хилая речка вздувается стремительной желтой водой с пугающими водоворотами. Наполняются вровень с краями высокие глинистые берега, сносит мосты, и может случиться даже наводнение, если прилив на море запрет к этому времени устье реки. Почти ежегодные эти наводнения, пожар на рыб- базе, приезд гастролирующего, не очень знаменитого киноактера — все это большие события в таком маленьком сахалинском городке. Для развлечения граждан здесь один ресторан, один кинотеатр, клуб «Строитель» и летняя танцплощадка, больше ничего нет, — но есть море с привольным диким пляжем, и сопки с густым лесом на склонах, со стелющимся бамбуком, грибами и ягодами, и странные ночи под бронзовым отблеском неимоверно большой луны, и длинные дощатые тротуары, по которым с таким удовольствием топают юные ноги. И еще высокая трава — самая высокая на свете сахалинская трава, гибко падающая ниц под ударами ветра и вновь поднимающая узкие руки к небу. Широкие, плавные волны пробегают по этой траве, переносясь по воздуху с океанских просторов на зеленые речные поймы…

Дождь уже начал посыпать в окно горстями, когда Шура, усевшись возле подоконника, пила из кружки молоко. Крохотные водяные существа, пролетевшие километры пространства, приникли теперь к стеклам, заглядывая в дом. Хлеб с молоком был вкусен.

Мать попросила сходить в магазин за стиральным порошком, и Шура, надев свой шелестящий тонкий плащ, вышла на улицу, под дождь. Поверх низенькой ограды из случайных палок, опутанных полуистлевшей рыбачьей сетью, — чтобы не протискивались цыплята, — Шура увидела во дворе соседнего дома стройную, узко перехваченную в талии фигуру женщины. Она укрывала голову ватной телогрейкой, под короткой юбкой мелькали белые круглые колени. То бегала вслед за утками красавица Жанна, выросшая из маленькой, тихой девочки-кореянки, с которой когда-то дружила Шура. Работала Жанна кассиршей в зверосовхозе, слава о ее красоте гремела по двум городам и десятку поселков на побережье.

Выйдя на проулок, черный от влажного угольного шлака, Шура спохватилась, что не взяла зонт — теперь волосы намокнут и прилипнут к лицу. Дождь закрапал быстрее и уже с настойчивой уверенностью стучал по железу крыши. Возвращаться домой не хотелось, и тут Шура вспомнила некий опыт детства и с улыбкой оглянулась на соседний двор, где Жанна топтала голыми ногами лужи и гнала перед собою ошалевших, орущих уток.

Шура подошла к забору, возле которого росли огромные лопухи — под одним листом взрослый человек мог бы переждать дождь. Шура выбрала целый, не объеденный червем лист и с трудом надломила его толстый, резко пахнущий соком черешок.

Она шла по знакомой и милой, засыпанной шлаком дорожке, держа над собою зеленый лопух, и было ей сухо под ним, и рядом шумело море.

Бродяги Сахалина

— Вы учитель? Куда же вы детей ведете? Ах, в Аниву… Аниву. Шли, конечно, через перевал, тут ведь другой дороги нету. А откуда?.. Вот оно как, знаю-знаю этот городок, сам прожил там несколько лет. Потом перебрался в поселок 3., а оттуда уже попал сюда, в эту деревушку. Уж много лет здесь живу, вот коров пасу, женился тут на одной русской вдовушке.

А в Аниве брат мой старший жил, и когда-то давно я хотел добраться до него и тоже шел через перевал, да свалила меня по дороге болезнь…

Я вижу, у вас русские дети и корейские, — что ж, выходит, теперь они обучаются вместе? Ну и правильно, чего им разделяться с детства, если дальше все равно жить на одной земле, вместе и работать. Я думаю, что здесь, на Сахалине, все мы равны — у всех родина осталась где-то далеко за морем, все мы приехали сюда искать себе золотое счастье.

Видел ли я череп на перевале? Конечно, видел. Ведь каждому путнику, идущему через этот перевал, Попадется он на глаза. Что, все еще там лежит, у солдатской общей могилы? Дети-то не испугались? Сам я тогда порядочно испугался, еще бы: туман был, я присел возле могилы на дорогу и вдруг вижу — человечья мертвая голова! Как тут не напугаться…

Так вы похоронили эту голову? Ну и правильно сделали. А то и на самом деле нехорошо это — валяются человечьи останки под ногами у прохожих. Оно понятно — вражеский солдат нам не кажется человеком, — но разве это так? Ведь что каждый думал, проходя мимо? Вот, мол, братская могила наших солдат, а вот рядом валяются ржавые вражеские каски и среди них желтый череп врага — Пусть себе валяется.

Только скажу я вам, что ошибались люди, — то не была голова японского солдата. Откуда я знаю? О, учитель, только после долгих размышлений я догадался об этом, и теперь я, наверное, единственный человек, кто знает правду об этом черепе. Давно мне хотелось сходить на перевал и похоронить его, да вы ведь знаете, что летом у пастуха и дня нет свободного, а зимой… зимой туда и лиса не проберется по снежным завалам. А теперь у меня одной заботой меньше — вы, добрый человек, сделали то, что я хотел, и вам большое спасибо. Отныне я буду меньше думать о судьбе, что прошла через позор и унижение, а закончилась страшной погибелью. Учитель! Если вы любите необычные и печальные истории, то считайте, что сегодня вам повезло. Вы не курите, случайно? О, я извиняюсь, но за целый день я истратил все свои папиросы.

Рассказ пастуха

Много лет назад я влип в передрягу сквернее быть не может. Словом, проигрался я в карты, проиграл все, что имел, и сверх того еще и в долг. А платить нечем. И вот, чтобы меня ненароком не прикончили, сбежал я ночью из 3. и направился к перевалу, решив пока что спрятаться у брата в Аниве. Пути было, я знал, несколько дней по тяжелой, безлюдной дороге, но я понадеялся на свою звезду и отправился ночью в дорогу.

Два дня добирался я до перевала и вот уже к полудню третьего дня взобрался наверх. И вдруг захотелось мне смертельно пить. Пот страшный прошиб всего. Ну, думаю, пропал — это она, малярия! Еще с Кореи мучила, трепала меня, как ветер осиновый лист. В тот раз я чуть не умер, еле дополз до этой деревни, тут меня и подобрала русская женщина… Ну да не об этом сейчас речь. Расскажу вам, что со мною случилось там, на перевале, возле братской могилы русских солдат.

Прилег я на землю, колени подтянул к подбородку и трясусь, постукиваю зубами. А был туман, обелиска каменного тогда еще не было, война отошла совсем недавно, не успели еще поставить хороший памятник, и стоял над вечным домом погибших солдат деревянный столб, еле видимый в тумане. Я смотрю на него, и мне все кажется, что из рыхлой ваты он. А недалеко на дороге череп валяется, скалит на меня зубы. Трава под головою влажная, липнет к лицу.

Вдруг слышу — голоса в тумане. Все ближе и ближе. И выходят из тумана двое, высокий да маленький. Хотел было я их окликнуть, да побоялся: не погоня ли это за мной? А тут еще огненный пар кинулся мне в глаза, и забылся я, лежа на земле позади могилы. А когда очнулся, то двое сидели на камнях с краю дороги и курили, потягивая из одной цигарки.

Тут я как следует разглядел их. И, скажу вам, еще больше испугался. Представьте на моем месте себя: где- то в незнакомых горах, на пустынной дороге, рядом с такими бродягами… Один из них, тот, что повыше, был одет в большой ватник на голое тело и в такие же ватные стеганые штаны. Малый этот был долговязый, какой-то нескладный, а телогрейка и штаны были и на его рост велики, и он закатал и рукава на руках, и штанины на ногах. При всем этом он был босиком, страшно заросший, — ну, дикий кабан, да и только! Красное пузо сверкает из-под телогрейки, а морда круглая, щеки темные, как два поджаристых пончика. Носа нет, глаза как у клопа, — одни лохматые брови на лице. В общем, страшилище, нарочно не придумаешь.