Будем кроткими как дети [сборник]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Дался тебе Огреба! Да плюнь на него. Что должно значить для тебя его мнение?

— Нет, Алексей. На Игоря Петровича не плюнешь. Игорь Петрович, если хочешь знать, фигура. Столп судаковщины, против которой ты бунтуешь. Такие, как он, завезли сюда, в Сарым, заразу свою: водку, нахальство, воровство, хамство. Из-за них, может быть, и я остался без места в жизни — какой-нибудь Огреба или Судаков занял его. Ибо они, Лешенька, очень и очень энергичны, надо отдать им должное. Ты видел, какая у него спина? А задница? Ну, брат, ведь это сущий неандерталец, получивший высшее образование. Он вполне мог бы без штанов разъезжать на машине и держать под сиденьем каменный топор. Что сможет против него такой слабак, как я? Да ведь он в случае чего — сразу же топором тебя по голове… Но пройдет некоторое время, брат, и последние неандертальцы вымрут, как вымерли динозавры, и на земле настанет эпоха без жуликов и проходимцев.

— На чем же основываются твои прогнозы? — спросил Тянигин насмешливо.

— Когда по утрам я просыпаюсь, мне не хочется и глаз открывать… Зачем позорить еще один день своим присутствием?… А после кое-как встанешь и, кряхтя, выползешь на улицу. И вдруг очнешься, глотнешь первый глоток холодного воздуха… И увидишь такое чудесное утро, что без всяких рассуждений и поверишь: не может быть, чтобы это было зря. Все подозрения исчезают в этот миг, Лешенька. И все плохое, что ты знаешь, оказывается ничтожным перед надеждой, которая содержится там, — Гурин ткнул пальцем в ветровое стекло машины, за которым плавно разворачивалась заснеженная степь, розоватая под низким багровым солнцем, да маячили вдалеке аэродромные постройки. — Тогда и начинаем понимать, что вся эта громада людская, которую мы почти не знаем, живет, шевелится, движется и' развивается по своим законам. И в мгновенье ока мы преображаемся, Данилыч. И кому положено каяться, тот раскается, кому плакать — заплачет. Итак, Данилыч, — ради восхождения к этой минуте высшего постижения жив человек! А представь себе, что не одно мгновенье — ну, скажем, за десять минут до смерти, а всю жизнь, Лешенька, всю жизнь будет длиться это высшее понимание! Тогда злодеи уйдут со сцены и останется чистая музыка.

— Да никто ничего не поймет, ничего! — вдруг взбунтовался Тянигин, яростным движением руки выключая скорость и тормозя перед поворотом; машину занесло и плавно развернуло на обледеневшем шоссе, она стала поперек дороги; Тянигин подал задним ходом и вывел ее за край шоссе, там и остановил машину. — Ни за пять минут до смерти, ни к старости, ни в далеком будущем! Потому что нечего и понимать, а ты ребенок, ребенок, которому не дали конфету, вот ты кто, Юрий Сергеевич! Ты дуешься на весь свет и в утешение себе, сидя в углу, выдумываешь разные утопии! Высший разум! Подумать только! Да что он может, твой высший разум, против разума того же Игоря Петровича? Вот он дока, он фигура, как ты сам признаешь, потому что он, может быть, все знает о человеке. Все! А ты фантазер несчастный. Ну что с нами будет, скажи на милость, если и посетит нас наконец твой высший разум? Да все то же самое будет. Пенсия будет, да! Вставные зубы будут, искусственная челюсть! И телевизор будет — до одурения. И в поликлинику будем бегать, часами сидеть в очереди. Вот что будет. И никто не раскается и ничего такого не почувствует, кроме страха, что скоро тапки откинет. Ты, Юра, гордым хочешь остаться, а я лично не вижу основания для такой гордости. Никакого высшего разума или духа в себе не ощущал ни разу. Возможно, не умею так жить, не научен, а возможно, привык трезво оценивать себя. И Игорь Петрович здесь ни при чем, нечего на него одного сваливать все беды. Я, может, ничуть не лучше, со стороны на него поглядываю. А ты, разве и ты не такой же, Юра? Если трезво, если по-честному? Ох, Юрий Сергеевич! Оставь ты свой детский лепет, стыдно ведь! Молчи, помалкивай, если нечего больше Сказать, не мути зря воду, и без того тошно.

Тянигин высказал все это единым духом, пристукивая сжатым кулаком по баранке, словно по краю трибуны. Лицо Турина побелело, вмиг осунулось и стало отчужденным. Машина, стоявшая рядом с дорогою, под прямым углом к ней, словно бы тихо вздыхала, переживая свое недавнее опасное вальсирование по ледяному шоссе. Тянигин покосился на несчастное лицо Юрия Сергеевича и раскаялся, что позволил себе лишнее… Он вспомнил, что скоро предстоит им расстаться и, может быть, действительно навсегда.

— Ладно, — тихо заговорил наконец Гурин, — я свищ в своем собственном заднем проходе, я бездарь, сукин сын, блоха на заднице истории. Меня сожрет Свинья… Я сдохну, и школьники не будут приносить цветочки на мою могилу. Я кончу, может быть, мусорщиком где-нибудь в новом микрорайоне Москвы. Все это может быть… Но мне все равно жаль тебя, Алексей Данилович! Я всегда, до самого последнего вздоха своего буду верить в свои заблуждения, в детский лепет, как ты изволишь это называть. Ну а тебе, с чем же тебе жить все оставшееся время? Что будешь делать с этим реализмом, который открыл ты в себе и в своем Игоре Петровиче? Как ты будешь действовать, имея такие веские основания не уважать себя?

— Почему не уважать? — возразил Тянигин. — Этого, паря, не должно быть. Потому что я могу сделать со своей жизнью то, чего мне угодно. А мне угодно, Юрий Сергеевич, поработать за жизнь столько, сколько душа просит. Я хочу наработаться до такой степени, чтобы умирать было не жалко. Как ездовой пес, которого не спускают с лямки, я хочу свалиться и подохнуть в своей лямке, дрыгая ногами от усталости. Такое, паря, призвание у меня, наверное.

— Что ж, каждый выбирает свое, — сказал Юрий Сергеевич, потупившись, — как говорится, всяк по-своему с ума сходит…

И Гурин вышел из машины, хлопнув дверцей. Вышел и Тянигин со своей, левой стороны. Смирившись с неожиданной остановкой в пути, Алексей Данилович решил использовать ее рационально: выкурить на воздухе папироску да проверить слабые задние скаты. Он пошел вокруг машины, опустив глаза долу, а когда поднял их, то мельком увидел уходящую плавными изворотами бетонную трассу — темную ленту на белом снегу — и караван машин, идущий навстречу со стороны аэродрома, и небольшое стадо коров, и сплоченную стаю куропаток в воздухе… Но, обогнув машину, удивился Тянигин тому, что Гурин стоял, застыв совершенно неподвижно, словно статуя из камня. И, открыв шибанувший паром рот, чтобы вслух выразить свое удивление по этому поводу, Алексей Данилович так и остался с разинутым ртом, ибо чудесным было то, что увидел он в следующую минуту.

Он увидел, как обе ноги Турина, вплотную сдвинувшие свои ботиночные пятки, вдруг отделились от земли, и артист медленно поплыл вверх, в воздух; и вся узкая фигура его начала клониться вперед к горизонту, но не падая, а постепенно зависая, неуклюже ложась на воздух для полета; вскоре Тянигин видел лишь рубчатые подошвы его спортивных ботинок, две скважины штанов, треплемых ветром, да общую конфигурацию гуринского тела, видную снизу — потому что Гурин л е- т е л, улетал прочь от своего друга.

Гурин летел, словно поднятый невидимыми руками за талию, зябко придерживая на груди, под горлом, размотавшийся шарф. Полет его был неуверен, и видно было со стороны, что настолько невероятен для самого летящего, что он, как бы спохватившись и засомневавшись, время от времени принимался судорожно месить ногами воздух, как велосипедист, и, раскинув руки, махать ими, нелепо подражая движениям, машущих птичьих крыл. От этого медленный, необъяснимый полет его не убыстрялся и не замедлялся.

«Стой, Юра, не улетай!» — хотелось крикнуть Тянигину то первое, что пришло в его ошеломленную голову, однако он побоялся, что криком может каким-нибудь образом спугнуть друга, и тот расшибется насмерть, грянувшись на землю с такой высоты. Великую тоску и щемящую виноватость почувствовал вначале Алексей Данилович в сердце своем, глядя на маленькое пятно улетавшего Турина. Но затем страшное смятение охватило Тянигина, он, спотыкаясь, побежал вслед за летящим другом, но вдруг остановился, всплеснул руками, хлопнул себя по бедрам развернувшись, помчался назад к шоссе. По нему с ревом проехала колонна грузовиков, только что миновала стоящий у обочины «Москвич», Тянигин, задыхаясь в резком чаду выхлопного газа, понесся вдогон последней машине, крича сорванным в первый же миг выкрика сиплым голосом: «Стой, ребята! Тормози, братцы! Сто-ой!» Но караван грузовиков уходил, не задерживаясь, и Алексей Данилович, видя бесполезность погони, остановился посреди дороги, бурно дыша широко разинутым ртом. Он лихорадочно поозирался окрест и заметил лишь одного еще человека вдали, который мог бы быть свидетелем необыкновенного, научно необъяснимого чуда: маленькая фигурка верхового сарымца маячила в степи, за цепочкою разбредшихся по снегу коровенок. И Тянигин решил устремиться к нему — потому что нельзя было оставить сей случай без человеческого свидетельства, без надежного доказательства того, что подобное невероятие возможно на свете. Мир словно бы грозно переворачивался в глазах Тянигина — весь мир и, главное, незыблемое и привычное представление инженера о человеке…

Но тут Алексей Данилович пошарил глазами в небе и не увидел летящего Турина. Тот уже, оказывается, спустился на землю, отлетев метров на триста от машины, и теперь, размахивая шапкой, трусил назад, к дороге. Над белой плоской степью неслись его ликующие вопли. Тянигин бросился ему навстречу — и скоро они с разбегу столкнулись, крепко обнялись и закружились на месте.

— Что это было… Юра? — отстранив друга и со страхом, с удивлением, почти с мукою глядя на него, спрашивал потом Тянигин.

— Сам не знаю, Данилыч, — отвечал Гурин, плача, вытирая мокрое лицо шапкой. — Взял и полетел… Я летел, ты видел, Леша?

— Ну-ка, давай еще раз, — потребовал Тянигин, и глаза его стали напряженными, огненными. — Давай скорее еще раз. Ну, Юра!

— Не могу, Лешенька, — слабым голосом отвечал Гурин, всхлипывая и счастливо глядя на друга. — Не выйдет у меня больше.

— Почему? — нетерпеливо вскричал Алексей Данилович. — Ты должен повторить… Потому… потому что это черт знает что. Этого быть не должно. Ни один человек на земле… слышишь?! Э, черт, почему не можешь еще раз? Ну, пожалуйста, Юра!

— Я не могу снова… понимаешь? Сам себя привести в такое состояние, — пояснил Гурин.

— В какое? Ну, в какое? — жадно приступал к нему Тянигин.

— Сначала мне было тяжело, — стал рассказывать Гурин, — так тяжело было на душе, что не хотелось ничего — ни двигаться, ни смотреть кругом. Мне показалось, что я умру сейчас. Я остановился. И тут, вот в этом месте, — Гурин приложил шапку к груди, — стала нарастать физическая тяжесть. Как будто камень стал набухать там, глыба каменная. Я чувствовал, как она все сильнее давит вниз, и не мог сделать ни шагу, ни повернуться, ни крикнуть. В голове как будто закипело, в глазах все поплыло… И вдруг, Данилыч, тяжесть внутри меня оборвалась, ухнула вниз — а я полетел… Я испугался, что упаду вниз и разобьюсь, но почувствовал, что все тело мое ничего не весит, как в воде. И тут шапка с меня долой, упала вниз. Я смотрел, как она падает, и вдруг увидел, что я тоже пошел вниз. Мне хотелось, Данилыч, еще немного полетать, но я почувствовал, что э т о во мне постепенно кончается.

— Что «это»? — вскричал Тянигин, тряся артиста за плечо. — Ну объясни, паря, что такое?

— Не знаю, — отвечал Гурин. — Сам не знаю, друг.

Через час, прощаясь у трапа самолета, оба были бледны и выглядели несчастными. Вокруг несуетливо двигалась толпа, вытягиваясь в очередь перед трапом, щеголиха стюардесса в дубленке проверяла билеты и по одному пропускала пассажиров в самолет. Алексей Данилович с силою хлопнул по плечу Турина и, едва не плача, вымученно произнес:

— Ладно, паря… Я не знаю, что ты за кудесник такой… Может быть, посланец какой-нибудь от чужих миров. Но мне, Юра, кем бы ты ни был, тяжело отпускать тебя. На кого ты меня оставляешь, паря!

— Прощай, старый ты, добрый хрыч! Прощай, Данилыч, — говорил Гурин, трижды целуя друга.

Ему подумалось, что если он и впрямь послан кем- то от чужих миров, то пославший его является одним из существ, кто не допускает подлости, кто сам печален и любим и тоже любит кого-то, и ему больно в час разлуки с другом. И хорошо известно ему, что вся боль и любовь, которую он ощущает как свою душу, есть прозрачная и невидимая субстанция сказки.

А Алексей Данилович думал: «Такой вот Гурин. Человек необыкновенный. Летающий человек, вот он какой…»— и потом долго смотрел вслед самолету, пока тот не исчез в облаках.