– Его можно понять.
– Если он придет сюда, обращайся с ним как можно лучше. Это ведь, как ни крути, ты…
Фраза осталась висеть в воздухе.
– Не беспокойся, – ответила я и подумала, что надо бы поскорее вернуться к себе на юг. А они тут пусть разбираются как хотят.
Однако без проблем не обошлось, потому что на следующий день, пока Калисто был на работе, зазвонил телефон. В тишине раздалось несколько долгих звонков. Я стояла в нескольких метрах от телефона и после семи звонков подошла и сняла трубку.
– Да? – сказала я.
В ответ не прозвучало ни слова, но я слышала чье-то дыхание.
– Да? – повторила я. – Кто это?
Человек не отвечал, но я продолжала слышать дыхание. Через пару секунд раздался щелчок и короткие гудки.
После этого я начала чаще задумываться о рукописи. Однажды я пошла в кабинет, просто чтобы посмотреть на стол, где она лежала. Я помнила, что он светло-желтый и сквозь краску проступает текстура дерева. Но когда я нажала дверную ручку, дверь оказалась заперта. Я постояла там, держась за ручку и не понимая, зачем Калисто запер дверь. Я хотела спросить его, когда он вернется домой, но вышло так, как это обычно бывало с Калисто. Пока его нет, собираешься задать ему уйму вопросов. Где живут его родители, какое у него образование, были ли у него в основном долгие или короткие отношения и хочет ли он детей – в общем, все те вещи, о которых расспрашивают люди, когда они, попросту говоря, становятся парой. Но оказавшись перед Калисто, приходилось признать, что это совершенно невозможно. Его окружал как будто стальной панцирь. Когда я это по-настоящему осознала, я поняла еще одно: если хочешь что-то узнать о Калисто, есть только один способ – слежка. Но я никогда ни за кем не шпионила. Возможно, я за свою жизнь иногда поступала некрасиво, но никогда ни за кем не шпионила.
На следующий день телефон зазвонил снова. И на следующий, и еще через день. В первые дни я снимала трубку и слышала всё то же дыхание. Потом я прекратила отвечать. Через какое-то время я стала выдергивать телефонный провод из розетки и не включала телефон, пока Калисто не вернется вечером с работы.
Как и многие толстяки, Калисто чрезвычайно трепетно относился к своей гигиене. После завтрака он шел в душ и тщательно мылся – не как я, одной водой, а тщательно дезинфицировал тело. Он намыливался целиком – включая голову, лицо и все остальное, вплоть до ступней. Выйдя из душа, он старательно вытирался полотенцем, а потом наносил разные парфюмерные средства: одно для подмышек, другое для половых органов, кроме того еще и лосьон после бритья (Калисто всегда брился очень чисто, но без единого пореза), а напоследок жидкость для волос, которые он гладко зачесывал, пока не постриг их ежиком. После этого Калисто одевался, выходил в прихожую, обувался и надевал пальто. Готовый к выходу, он стоял у двери – поначалу толстый и нервничающий, а потом все более спокойный. Выйдя, он закрывал за собой дверь. Даже если в доме было абсолютно тихо, у меня в ушах, казалось, жужжало, когда я стояла у окна и смотрела вслед Калисто. Он носил угольно-черное пальто и такие же ботинки. Глядя на то, как он пробирается к калитке и выходит на расчищенную улицу, я думала иногда, что мне не мешало бы начать убирать на участке снег. Еще я думала о том, что надо бы позвонить знакомым в родной деревне и рассказать, где я и как все обернулось. Но никому, похоже, не было до меня дела, потому что мой всегда заряженный телефон лежал на диване и молчал.
Когда Калисто скрывался за поворотом, я устраивалась на диване и смотрела телесериалы. Чего я только не пересмотрела, нередко несколько одновременно: один до обеда, другой после, и всегда по несколько серий подряд. Я считала, что эти сериалы чему-то меня учат. Этого нельзя было говорить Калисто – он переполнялся невероятным презрением, если я заговаривала о некоторых вещах, – но я полагала, что становлюсь умнее, когда смотрю то, что я смотрела. Есть, например, очень хороший эпизод где-то в четвертом или пятом сезоне сериала «Во все тяжкие». Уолт, главный герой, который изготавливает амфетамин, сидит в больнице, где лечится от рака. Он лысый, худой, с мрачным выражением лица, но это было у него с самого начала, а не появилось вследствие рака, разве что усугубилось. Рядом с ним в приемной сидит другой мужчина, который только недавно узнал свой диагноз и должен сделать первую процедуру. Он рассказывает Уолту о своем шоке. Что всё в его жизни шло своим чередом, он строил планы, касающиеся семейной жизни, дома, бизнеса и прочего, и вдруг вот это. Он говорит, что пытается успокоиться и принимать каждый день таким, каким он будет. Короче говоря, он похож на какого-то робота, выдающего высокопарные банальности и выплевывающего из себя эти фразы, и ты понимаешь, как его напичкали этими мыслями соцработники, врачи и прочие, кто заинтересован в том, чтобы человек сохранял спокойствие и не паниковал, когда смерть не за горами. И вот они сидят там. Оба они, и Уолт, и мужчина, который идет на первую процедуру, одеты в длинные белые больничные халаты в зеленый горошек с завязками сзади на шее. Сзади это выглядит дико смешно: двое мужчин в таких рубахах в горошек. Телефон Уолта звонит, он отвечает, и по его разговору становится понятно, что он занят тысячей разных дел помимо лечения от рака. Он сидит в больничном халате и говорит людям, что они должны делать с тем и этим, телефон снова звонит, Уолт продолжает объяснять, как нужно поступить с тем-то и тем-то наркопроектом, а второй парень сидит и таращит на него глаза. Это круто. Потому что ты понимаешь, что Уолт не сошел с дистанции, чтобы неподвижно ждать, как поведет себя его болезнь. Ты понимаешь, что он продолжает движение, что он сохранил свое достоинство и уважение. И он читает парню рядом наставление – о том, как важно контролировать свою жизнь, и я считаю, это очень классное наставление. Не помню точно, что в сказанном им особенно классно, что-то в духе, что он предпочитает продолжать жить, как обычно, пока не умрет, и что он много раз бывал на волосок от смерти, но не погиб. И несмотря на то, что Уолт к этому моменту сериала уже настолько стал циником, что ему трудно симпатизировать, этот его монолог очень хорош. Кроме этого, в этой части сериала мне больше всего нравился Пинкман, который, кажется, сошел с ума после того, как выстрелил человеку в голову, глядя ему в глаза. Я не имею в виду, что мне нравился Пинкман, потому что он выстрелил человеку в голову, глядя ему в глаза. Он мне нравился, потому что он этого не пережил, сломался из-за этого и сошел с ума.
Иногда я думала, что вместо сериалов мне стоило бы смотреть документальные фильмы. Это могло бы подкинуть мне какие-то темы для бесед за ужином с Калисто. Но посмотрев, какие есть документальные фильмы, я обнаружила, что они рассказывают либо о море, либо о животных, либо об экологии, либо о порнографии. Я выбрала последнее. Один из фильмов, которые я посмотрела, рассказывал о нескольких ушедших на покой порнозвездах, которые вспоминали свою жизнь. Один за другим они говорили о своей работе, следом шли отрывки из фильмов с их участием. Мне особенно запомнился один мужчина, высокий и крупный, с седыми волосами на голове и на груди. Он рассказал, что у него нет ни жены, ни детей, но что однажды он влюбился в девушку, с которой они вместе снимались в одном фильме. Он сказал, что она не была самой красивой из порнозвезд, но в ней было что-то, что вызывало невероятно сильное желание. Он так и сказал: «невероятно сильное», хотя от порноактера не ждешь таких выражений. Они снялись в нескольких фильмах, неплохо на них заработали, а потом, через несколько месяцев, случайно встретились в городе. Она ходила по магазинам, в руках у нее была куча пакетов, и он предложил ей помощь. Они шли вместе по их небольшому городу. Тот актер сказал, что казалось немного странным просто идти вот так, потому что они оба были одеты и вокруг них не кружили камеры. Встречные люди их не узнавали, и никто не обращал на них внимания. Просто шли себе. Он сказал, что он тогда понял, что хочет бросить весь этот мир порнофильмов и заняться чем-то совершенно другим. Ему хотелось прекратить трахаться в кино. Перестать быть марионеткой в грязных, страстных и непристойных историях. Взамен он хотел начать новую жизнь вместе с той женщиной. Они могли бы куда-нибудь переехать, сказал он, в страну, где меньше смотрят порнуху и где никто не будет знать, кто они такие. Они ничем не были связаны, у них не было детей, зато была куча денег и полная свобода действий. Однако, идя рядом со своей коллегой, актер подумал, что мужчины, вероятно, все время ее куда-нибудь приглашают. Она, наверное, устала от мужиков, которые слетались на нее как мухи при малейшей возможности. Поэтому он решил сдержаться. Не приглашать ее на свидание сразу, а подождать несколько дней. У них не было запланировано общих фильмов, но наверняка они столкнутся на киностудии, и тогда он попробует вести себя вежливо и мило, но неназойливо. А где-нибудь через неделю он пригласит ее на свидание, запланировал он. И он поступил так, как наметил. Помог ей донести сумки, проводил до дома, поставил пакеты на кухне на пол и осмотрелся. У нее в квартире было чисто и прохладно, и это напоминало ее саму, подумал он. Ту ее часть, которая является ее душой и которая, по его словам, как бы парит над всем остальным. Потом он ушел, чувствуя, что она стоит и смотрит ему вслед, что ее взгляд не отрывается от его спины, и это хороший знак, подумал он. Целую неделю он держал себя в руках. Действовал по своему плану – болтал с ней время от времени, когда они сталкивались на работе, но не проявлял инициативы. И вот через неделю он снова пошел к ней и позвонил в дверь. Она открыла ему, взлохмаченная и закутанная в простыню, источая запах пота и секса. А сам актер, идя к ней, причесал влажные волосы, купил цветы, которые продавщица завернула в сто слоев целлофана, и сейчас это все страшно мешало. Букет и упаковка как будто разрослись до гигантских размеров и громоздились между мужчиной и женщиной. Собственно говоря, было ощущение, что между ними совсем не цветы, а груда целлофана (актер этого не сказал, но понятно, что так и было). Мужчина протянул букет, девушка взяла его, смотря на гостя в полном замешательстве.
– Я думала, я тебя не интересую, – сказала она.
– Наоборот, – ответил он. – Я просто хотел подождать, чтобы ты не думала, что мне нужен только секс.
– Но мы же занимались им тысячу раз.
– Да, я понимаю. Именно поэтому.
Она с расстроенным видом покачала головой, а из квартиры донесся мужской голос, выкрикнувший ее имя. Они еще какое-то время постояли в дверях, глядя друг на друга, словно понимая, что все рухнуло и ничего с этим не поделать, и так иногда случается, это часть жизни, ничего не поделаешь.
– Потом она закрыла дверь, – грустно сказал он, заканчивая свой рассказ, и добавил: – Так оно и бывает в жизни. Если ты не пытаешься ухватить себе лакомый кусок, скоро придет кто-то другой и заберет то, что ты хотел оставить для себя.
Камера задержалась на его лице, и на секунду мне показалось, что он расплачется, и я думаю, что в этом и был смысл всего этого документального фильма. Что камера и должна была выжимать слезу у обломков порноиндустрии. Но он не заплакал.
– Я часто думаю, что порнография возбуждает больше, чем настоящий секс, – подытожил он.
Он задрал подбородок, как будто спорил с чем-то неопределенным.
После фильма про порноактеров я снова принялась читать книги из второго ряда. Казалось, их невозможно прекратить читать, даже если они не нравятся. И вот так я несколько дней просидела в гостиной Калисто, читая Мишеля Уэльбека. Несколько дней я совсем не смотрела сериалы и после ухода Калисто на работу шла в его спальню, доставала одну книгу из заднего ряда, усаживалась на диван и читала. Снег начал таять, но вечерами снова подмораживало. Море всегда выглядело одинаково, только меняло цвет в зависимости от ясности неба. Когда приходило время обеда, я шла на кухню, брала что-нибудь из холодильника и ела за кухонным столом, не прерывая чтения. Потом убирала со стола, мыла руки и возвращалась с книгой на диван. Каждый вечер, минут за пятнадцать до возвращения Калисто, я записывала в блокноте, лежавшем у меня в сумке, на какой странице я остановилась. Затем закрывала книгу и ставила ее обратно на полку.
Еще я смотрела документальные фильмы в Ютубе, где журналисты брали у Уэльбека интервью. Во многих из них он сидит с полузакрытыми глазами, затягиваясь имитацией сигареты (пока не увидишь, даже не представляешь, что такие существуют) с видом человека, которого совершенно не интересуют задаваемые вопросы. Не думаю, что кто-нибудь еще умеет выглядеть таким незаинтересованным, как Мишель Уэльбек, которого интервьюирует Би-Би-Си. В одном из этих роликов одна женщина сказала, что самая большая проблема, связанная с Мишелем Уэльбеком, это то, что он такой неинтересный. Это прозвучало фальшиво. Самой большой проблемой, связанной с Мишелем Уэльбеком, не может быть то, что он неинтересный, потому что тогда все решилось бы само собой. Самая большая проблема, связанная с Уэльбеком, это то, что он отвратительный тип, но интересный отвратительный тип. Я хотела сказать это Калисто, но это было невозможно. Постепенно я посмотрела все документальные фильмы, которые есть в Ютубе. Тогда я вернулась к телесериалам и выработала что-то вроде распорядка дня: я то читала, то смотрела сериалы, то просто ходила по дому и перебирала вещи Калисто.
Я по-прежнему ощущала свое полное одиночество в доме. После появления Милдред мне случалось, сидя на диване в сумерках, смотреть в темноту за окном, и тогда мне казалось, что кто-то стоит снаружи и заглядывает в дом. Такое может казаться, объясняла я себе, это самое естественное чувство, когда сидишь в освещенной комнате и смотришь в темноту. Я видела в окне свое лицо и улыбалась самой себе, пытаясь найти в улыбке ощущение уверенности. Но не получалось.
Однажды я позвонила в свою деревню подруге, с которой ни разу не говорила после отъезда в Стокгольм. Она рассказала, что в деревне меня обсуждают, что кто-то сказал, что я познакомилась в Интернете с кем-то из Стокгольма. «Что нового в деревне?» – спросила я. Подруга ответила, что ничего особенного не произошло, кроме того, что размазня вышвырнула Йонни из дома. «Где он теперь живет?» – поинтересовалась я. «Он живет в фургоне в лесу, недалеко от их участка», – ответила она. «И как он себя чувствует?» – спросила я. Она ответила, что не знает, что никто его уже давно не встречал, он больше не приходит в деревню по вечерам, и никто не видел в окрестностях его «субару». Еще моя подруга сказала, что надеется, что я не сменю диалект. Заговорить на новом языке – это как добавить еще один корабль к своему флоту, но смена диалекта больше похожа на измену родине.
– Можно отрубить пальцы, пятку и кости, чтобы нога влезла в туфельку, но туфелька останется туфелькой, а нога ногой, – сказала она. – Не забывай, Эллинор, что бы человек ни делал, нога все равно всегда останется ногой.
Вообще, больше всего в жизни у Калисто мне нравились будни и та рутина, которую нам удалось выработать. Когда он возвращался домой, мы ужинали, но до того, как сесть за стол, он обычно шел в спальню переодеться, а потом в ванную вымыть руки. Потом приходил на кухню. Мы садились за стол, Калисто наливал нам вина, а я расставляла тарелки. Ели мы в тишине. Калисто не замечал, что ест. Он не замечал и не чувствовал вкуса. Очень жаль, потому что я проводила довольно много времени на кухне, занимаясь ужином. Часто готовка отнимала у меня целых два часа. Я всегда всё очень тщательно продумываю, когда готовлю еду. Например, я даю уксусу пропитать салат, прежде чем налью в него масло, потому что добавленное масло ничему не даст впитаться. А Калисто иногда все съедал всего минут за пять. Ел он молча, с отсутствующим взглядом, как будто вместо того, чтобы думать о еде или о человеке рядом, перебирал в памяти, что он сделал за день, на каких встречах побывал, о чем напишет завтра, как ему вступить в спор с теми или иными людьми и стоит ли тратить на это силы. Иногда я спрашивала его о делах, но он отвечал односложно.
– Ты написал что-нибудь занятное? – могла, например, спросить я.