Лежит, смотрит в небо дед, бессильно приоткрыв рот с желтыми прокуренными зубами.
Не должно их тут быть. Всё ведь сделали, все знали: «раненые и эвакуация – по Шкедской дороге». Ну что тут непонятного?!
Нет на войне ничего однозначно понятного. Всё неизменно путается, и лежат заблудившиеся беженцы среди барахла и блестящих пулеметных гильз.
— Эту не берите. Не доедет. Краснофлотца берем, – каркает Линда, приседая над очередным телом.
Серега с бойцом, крякая, поднимают в кузов старшину-краснофлотца. Ноги перебиты, одна ступня болтается, но парень не стонет, лишь смотрит блестящими глазами.
— Держись, братан. Сейчас перевяжут, – бубнит Серега, и самому тошно от своего бодрого голоса.
— Ложись! – требует старший лейтенант.
Под носом Сереги камень шоссе, кругленькие пятна крови. Как чернильные кляксы, только алые и не написано ничего. Тапочек валяется.
Разрыв. Перелет. Уходят верхом над шоссе осколки.
У обочины, лицом вниз, скосолапив худые полуразутые ноги, девчонка чуть младше Анитки.
— Я смотрела, ее наповал, – говорит, поднимаясь, Линда.
Ладно, от тряски бедняга мучиться не будет.
— Быстрее! Бегом! – командует Василек.
Там сталкивают к обочине разбитый грузовик, Серега упирается вместе с бойцами в исковерканный осколками борт, потом выволакивает из кабины раненого водителя. Тот хрипит, проникающее в грудную, но может и поживет.
— Да, этого на борт, – издали командует Линда.
Тяжелый, черт, каблуки ботинок красноармейца скребут камень, Серега волочет, боится споткнуться, все равно спотыкается. На помощь вываливается Стеценко, вместе взваливают раненого в кузов.
— Господи, да что ж такое?! – бормочет водитель. – Сверху ж видно, кого бьешь. Вот суки.
— За руль, живо! – кричит командир. – Сдвигайся, колонну пропускаем.
«Линда-2» теснится к обочине, освобождая проезд. Непонятно, как дальше колонне идти, наверное, по обочине и телам, но времени больше нет. Очередной снаряд бьет в кювет, взметает землю и лохмотья чего-то. Пристрелялись, уроды.
Запрыгивают в проезжающие машины бойцы отряда «расчистки», погоняют упряжки артиллеристы, прокатывают передки с последней трехдюймовкой. Никто не оглядывается. Верно, нельзя смотреть, надо задачу выполнять.
Разворачивается к городу грузовик спецсвязи. Серега вытирает руки о продранные штаны, изо всех сил старается никуда не смотреть.
— Ты как? – тихо спрашивает старший лейтенант у подруги сердца.
— Сказала – выдержу, значит, выдержу, – Линда грубовато отодвигает ногу лежащего в кузове раненого, метясь запрыгнуть. Тренированные ручищи командира возносят девушку как игрушку.
— Серый, не топчись.
— Э… – по укоренившейся эстонско-латвийской привычке тянет Серега, задраивая борт и вновь оглядываясь.
Не надо смотреть, но ведь все равно смотрел.
Лежит на боку мужик в гражданском, расползлась и уже подсыхает широкая лужа крови. Давно мертвый, но…
«Линда-2» трогается, думают, что уже сел боец-тугодум, Линда-живая над раненым склонилась. А дурной товарищ Васюк прыгает к мертвецу…
Под подошвами хрустит стекло, пахнет свежестью, флакон одеколона, что ли? Чего только люди с собой на смертное шоссе не тащат.
Угадал. Мертвые руки лежащего человека прижимают к животу ребенка. Наверное, и года нет. Сидит, глаза круглит. Вот дурной, тебе бы орать во все горло.