— Что ж, предполагается, что это мое представление о мире. Значит, я же и отыщу путь отсюда. Как ты там исчезала посох?
Он свел руки. Посох проскользнул между ними. Между пальцами Саймона вспыхнул свет, затем все пропало. Юный волшебник усмехнулся.
— Прекрасно. А теперь нам стоит поискать Университет…
Напролоум прикурил от окурка третью самокрутку. Эта последняя сигарета была многим обязана созидательной силе нервной энергии и потому весьма смахивала на верблюда с отрезанными ногами.
Несколько минут назад посох поднялся с тела Эск и опустился в руки Саймона.
Теперь он снова взмыл в воздух.
В зал успело набиться множество волшебников. Библиотекарь сидел под столом.
— Если бы мы имели хоть малейшее представление о том, что происходит… — пожаловался в пространство Напролоум. — Я не вынесу этого напряжения.
— Думайте о хорошем, — посоветовала матушка. — И потушите эту чертову сигарету. Вряд ли кто захочет возвращаться в помещение, где воняет, как в дымоходе.
Все собравшиеся в зале волшебники как один выжидающе повернулись к Напролоуму.
Он вынул изо рта дымящуюся самокрутку ц со свирепым взглядом, встретить который не осмелился ни один из его коллег, раздавил окурок ногой.
— Мне все равно пора бросать курить, — заметил он. — Это касается и всех вас. Иногда здесь такая вонь стоит, что не понять, ты в пепельнице или где.
Тут он заметил, что посох…
Позднее Напролоум утверждал, что посох вроде как быстро-быстро закружился, оставаясь в то же время полностью неподвижным.
В разные стороны полетели струи газа — если, конечно, это был газ. Посох сверкал, словно комета, созданная неопытным разработчиком спецэффектов. С него срывались разноцветные искры, пропадающие в неизвестном направлении.
А еще он менял цвет — начав с темно-красного, посох постепенно перебрал весь спектр и закончил ослепительно ярким фиолетовым. По всей его длине вспыхивали змейки белого огня.
(“В языке просто обязано быть слово для слов, которые звучат так, как звучали бы явления, если бы последние производили звук, — подумал Напролоум. — Слово “сиять” действительно маслянисто поблескивает, а “вспыхивать” звучит точь-в-точь, как выглядят ползущие по горящей бумаге искры, или так, как ползли бы по земле огни городов, если бы всю цивилизацию сжали в одну ночь”.) Аркканцлер догадывался, что должно случиться.
— Осторожно, — прошептал он. — Сейчас он перейдет…
В абсолютной тишине, в той тишине, которая впитывает в себя все звуки и немилосердно душит их, посох полыхнул чистым октариновым светом.
Восьмой цвет, порождаемый прохождением света сквозь сильное магическое поле, пронизал тела, стеллажи и стены. Остальные цвета расплылись и смешались, словно октариновый свет был стаканом джина, вылитым на акварельное изображение мира. Облака над Университетом засверкали, заклубились, принимая захватывающие, неожиданные формы, и устремились вверх.
Наблюдатель, сидящий сейчас над Диском, увидел бы, как крошечный клочок земли неподалеку от Круглого моря вдруг вспыхнул, точно драгоценный камень.
Тишину комнаты нарушил стук дерева о дерево — это посох свалился на стол и несколько раз подпрыгнул.
Кто-то еле слышно произнес: “У-ук”.
Напролоум наконец-то припомнил, зачем человеку даны руки, и поднес пальцы туда, где, как он надеялся, еще находились его глаза. Все было погружено в кромешную тьму.
— Здесь.., есть кто-нибудь? — спросил он.
— О боги, вы не представляете, как я рад, что вы это сказали, — отозвался чей-то голос.
Тишину внезапно взорвал гомон множества людей, — Мы все еще там, где были?
— Не знаю. А где мы были?
— Думаю, здесь.
— Вы можете вытянуть руку?