— Хм-хм… Нет, господин, то мой платок, извольте приглядеться. Они немножечко отличны друг от друга. В платке не так уж много острых граней…
— Ты молодчина, Шут, — рассеянно обронил герцог.
«Все кончено, он бесповоротно рехнулся, — подумал Шут. — Сдвиг по фазе, причем четкий. С таким завихрением его скоро можно будет вместо штопора использовать — бутылки открывать…»
— На колени, мой Шут.
Шут выполнил пожелание. Герцог возложил ему на плечо руку, обмотанную потемневшей тряпицей.
— Верен ли ты мне, Шут? — спросил он. — Могу ли я довериться тебе?
— Клянусь, что до последнего вздоха буду рядом со своим господином, — сипло выдавил Шут.
Герцог приблизил к нему перекошенное безумием лицо, и Шут поневоле заглянул в налитые кровью глазницы.
— Я не хотел, — заговорщически прошипел герцог. — Меня заставили. Но я… я не хотел…
В следующий миг их уединение было нарушено. В дверном проеме возникла фигура герцогини. Вернее сказать, оба контура почти полностью наложились один на другой.
— Лионель! — рявкнула она. Шут завороженно следил за изменениями, которые претерпевал взгляд его господина. Багровое зарево безумия померкло, ушло внутрь, уступив место холодному, угрюмому сиянию, с которым Шут уже успел свыкнуться. И все же перемены эти отнюдь не означали, будто герцог поступился и крупицей своего помешательства. Ум этого человека был подобен тикающим ходикам, которые, совершив известный кругооборот, в назначенный миг выдадут обязательное «ку-ку!».
Герцог Флем выжидающе посмотрел на супругу:
— Да, мое сокровище?
— Объясни мне, что произошло, — велела герцогиня.
— По-моему, все это дело рук ведьм, — сказал герцог Флем.
— Да мыслимо ли… — заикнулся Шут и тут же прикусил язык.
Взор герцогини Флем пришпилил Шута к стене.
— Во всяком случае, не для тебя, — произнесла она. — Болваны не в ладах с дельными мыслями.
— Я — Шут, госпожа.
— Не вижу разницы, — бросила она, поворачиваясь к супругу, и грозно продолжила: — Итак, они вновь выказывают непочтительность?
Герцог развел руками:
— Как, по-твоему, я могу противостоять чарам?
— С помощью слов, — бездумно отозвался Шут, тотчас пожалев о сказанном.
Теперь августейшая чета не сводила с него глаз.
— Повтори-ка! — приказала герцогиня. От растерянности Шут даже выронил мандолину.
— В нашей… в нашей Гильдии, — проговорил он, — нам говорили, что слова подчас обладают куда большей властью, чем магия…
— Глупости, паяц! — вскричал герцог. — Слова — это только слова. Презренный набор звуков. Могучий посох, добрый меч преломят мне хребет… — герцог на миг взял паузу, смакуя рождение изречения, — но нипочем мне жалкий лепет.
— О сир, в языке есть слова, которым это под силу! — возразил Шут. — Лжец! Самозванец! Убийца!
Герцог откинулся назад, запуская ногти в подлокотники трона и заметно меняясь в лице.
— Подобные слова, разумеется, редко когда передают правду, — поспешно добавил Шут, — но они распространяются, как пожар в подлеске, от которого рано или поздно воспламенится сам…