— Слушаюсь, господин. Сию минуту, сир. Премного благодарен. Вы такой…
— Знаю, знаю, — рассеянно проговорил Флем. — Свободен… — И герцог остался один на один с гигантской пустующей залой.
Погода вновь испортилась. Накрапывал дождик. Через равные промежутки времени пласт штукатурки, отделившись от потолка, с грохотом разбивался о плиточный пол. Стены натужно кряхтели, словно силясь еще глубже внедриться в землю. Из подвалов веяло сырой вонью.
Пусть же небо будет свидетелем, он ненавидит это королевство.
Ненавидит этот жалкий клочок земли, что в длину насчитывает сорок миль, а в ширину не наберет и десятка, почти целиком покрытый угрюмыми скалами с льдисто-зеленоватыми отрогами, клинкообразными хребтами и глухими, непроходимыми чащобами. Как может такое крохотное королевство доставлять столько неудобств своему повелителю?
Но было у этого королевства и другое измерение, решительно не укладывающееся в его, повелителя, голове. Королевство было наделено глубиной. И власти короля эта многомерность не подчинялась.
Флем поднялся с трона и не спеша прошел к балкону, предлагающему несравненный обзор лесной опушки. У Флема вдруг зародилось подозрение, что деревья не сводят с него пытливых взглядов.
Он чувствовал себя уязвленным. Но чувству этому приходилось лишь дивиться, поскольку народ не выказывал противления его власти. Противление вообще было не в свойствах людей. Взять Веренса, к которому всегда относились неплохо. На похороны стеклось приличное число простолюдинов, со скорбными лицами сопровождавших процессию. А ведь печатью тупости эти лица не были отмечены. Но была в них некая отстраненная самопоглощенность, словно дела монархов касались народ лишь самым поверхностным образом.
Герцога же эти людишки изводили нисколько не меньше, чем деревья. Случись нынче какой-нибудь свирепый бунт — все было бы… на своих местах. Тогда можно было бы вешать всех без разбора. И душа бы отдохнула. Моментально произошла бы закупорка артерий общественного организма, столь благотворно влияющая на развитие всякого государства. На равнинных местностях на пинок отвечают пинком. А этот народец лишь отступит в сторону и будет покорно ждать, пока у тебя отсохнет пинающая нога. Спрашивается, как может король, правящий подобным сбродом, рассчитывать вписать свое имя в историю. Ведь угнетать местных людишек все равно что угнетать телом матрас.
Действуя из соображений общей политической выгоды — чтобы все поняли, с какой властью теперь придется жить, — Флем уже повысил налоги, спалил несколько деревень… Жалкие, никчемные потуги.
А еще они обожают своих ведьм. Ведьмы же не дают покоя его мыслям…
— Шут!
Шут, задремавший у подножия трона своего господина, проснулся и бешено завращал зрачками.
— Туточки!
— Поди сюда, болван!
Шут, скорбно тренькая бубенцами, потрусил к хозяину.
— Скажи мне, Шут, здесь бывает перерыв в дождях?
— Ей-ей, куманек…
— Ответь на мой вопрос, — перебил герцог Флем, являя чудеса выдержки.
— Порой случается и такое, сир. Только перерыв этот заполняется снегом. Но еще перепадают деньки, когда все королевство купается в настоящих оргулярных туманах.
— Оргулярных? — рассеянно переспросил герцог.
Шута понесло. Уши его в ужасе внимали тому, что слетало с языка.
— Проще говоря, густых, повелитель… Слово это восходит к лататинскому «orgulum», что значит «суп, бульон».
Но герцог его не слушал. У него имелось давнишнее убеждение, что прислушиваться к лепету всякой мелюзги в большей или меньшей степени нецелесообразно.
— Мне скучно, Шут…
— Не позабавят ли тебя, повелитель, мои выходки и безобидные колкости?
— Что ж, валяй.
— Веселиться, — закончил Хьюл. — Взгляни сюда.
Томджон услышал шебуршание бумаги и скрип плетеных прутьев, указывающий на то, что Витоллер присел на корзину с антуражем.
— «Редкие свойства магии, — прочитал Витоллер, — или Развлеки себя сам».