Оливия Киттеридж: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Вы никогда так не думали? – спросила Ребекка, наблюдая за язычком пламени, который, словно дух живой, на миг вспыхнул в раковине.

– Нет, – ответила женщина. – Я – никогда.

– Ой, тогда извините, – сказала Ребекка.

– Что вы! Не за что. Мы все сделаем правильно. Начнем с большого размера, а если не подойдет, вы отправите рубашку обратно.

Ребекка пустила воду из крана на пепел, оставшийся от странички.

– Можно вас кое о чем спросить?

– Да, конечно, – сказала женщина.

– Вы не из сайентологов?

– Я… что? – Последовала пауза. – Нет, я – нет, – ответила наконец женщина с этим своим легким южным акцентом.

– И я нет. Просто я случайно читала статью про сайентологию, и, знаете, честно говоря, там такой бред.

– Кому что нравится, я так думаю. А теперь, моя хорошая…

– Я всегда много болтаю, – объяснила Ребекка. – Мой друг так говорит. А теперь еще и голова разболелась.

– Приятно иметь дело с дружелюбным человеком, – сказала женщина. – Возьмите холодное полотенце и прижмите к глазам, прямо к глазным яблокам, это должно помочь. Только сильно прижимайте, не бойтесь.

– Спасибо, – сказала Ребекка. – Думаю, что большой размер будет как раз.

– И конечно, это надо делать лежа, – сказала женщина. – И полотенечко сперва ненадолго положите в морозилку.

Ребекка Браун происходила из семьи священников-конгрегационалистов. Ее дедушка был пастором большой церкви в Шерли-Фоллз, прихожане в нем души не чаяли, а мама ее была дочерью этого самого преподобного Тайлера Кэски от второго брака – первая жена его умерла, оставив ему двух маленьких девочек. К тому времени как он женился вторично и породил Ребеккину мать, эти две его дочери от первого брака были уже достаточно взрослыми, чтобы не обращать на нее внимания, и только когда мать Ребекки сама вышла замуж за пастора, а потом совершенно внезапно сбежала в Калифорнию, чтобы стать актрисой, – только тогда в жизни Ребекки появилась тетушка Кэтрин. «Просто немыслимо, чтобы мать – мать! – вот так взяла и удрала», – говорила она со слезами на глазах. Да только это вовсе не было немыслимо, ведь Ребеккина мать преспокойно это сделала и даже нисколько не сопротивлялась, когда Ребеккин отец, преподобный Браун, служивший в крохотной церквушке в городе Кросби, штат Мэн, обратился в суд за полной опекой над дочерью.

– Это ненормально, – сказала тетушка Кэтрин. – Он же взвалит на тебя всю домашнюю работу, как на супругу. Остается только надеяться, что он поскорее женится.

Эта тетушка Кэтрин вечно от чего-то лечилась, и Ребекке было нервно и неуютно с ней рядом. Так или иначе, отец снова жениться не стал, и Ребекка росла в пустынном доме, принадлежавшем церкви, – и знала, молча, тайно, как знают дети, что отец ее был священником совсем иного рода, нежели дед.

– У меня сердце разрывается, – сказала однажды тетушка Кэтрин, приехав их навестить, и Ребекка понадеялась, что больше она приезжать не будет. Мать иногда присылала открытки из Калифорнии, но когда выяснилось, что она там стала ходить в церковь сайентологов, даже тетушка Кэтрин сказала, что лучше бы поменьше иметь с ней дела. Это было нетрудно, тем более что и открытки перестали приходить.

Ребекка отправила матери целую гору писем, одно за другим, на последний известный ей адрес – в городок под названием Тарзана. Обратный адрес Ребекка никогда не писала, потому что не хотела, чтобы отец увидел письма, если они вернутся. А они, скорее всего, должны были вернуться. Адресу было целых четыре года, и когда Ребекка позвонила в телефонную справочную, чтобы узнать номер в Тарзане, то ни там, ни в соседних городках не обнаружилось абонента Шарлотты Браун – или Шарлотты Кэски. Куда, спрашивается, уходили письма?

Ребекка отправилась в библиотеку – читать о сайентологии.

Она читала о том, как эти люди хотят очистить мир от телесных тэтанов, инопланетных сущностей, которые, согласно сайентологическому учению, населили землю после ядерного взрыва семьдесят пять миллионов лет назад. Читала о том, что члены церкви должны «рассоединиться» с членами семьи, которые относятся к сайентологии критически. Наверное, поэтому мать ей и не писала больше.

Может быть, писать Ребекке – это считалось «подрывной деятельностью» и за это маму подвергли «реабилитации»? Ребекка читала об одном сайентологе, которому сказали, что при надлежащих тренировках и дисциплине он научится читать чужие мысли. Забери меня отсюда, – думала Ребекка своей маме, думала изо всех сил. – Приезжай и забери меня, пожалуйста. А позже она думала: Ну и пошла ты в жопу.

Она бросила читать о сайентологии и взялась за книжки о том, как быть женой священника. В кладовой всегда должна стоять банка консервированного компота на случай, если кто-то из прихожан заглянет в гости. Ребекка несколько лет следила, чтобы в буфете не переводился компот, хотя гости заходили к ним крайне, крайне редко.

Когда Ребекка окончила школу и уже знала, что будет учиться в университете в двух часах езды от дома, то есть жить в другом месте, у нее так кружилась голова от этого долгожданного и чудесного везения, что она стала волноваться: а вдруг она попадет под машину, и ее парализует, и ей придется на веки вечные остаться в пасторском доме? Однако в университете она порой скучала по отцу и старалась не думать, каково ему в том доме одному.

Когда заходила речь о матерях, она тихо говорила, что ее мама «покинула этот мир», отчего людям становилось неуютно, поскольку Ребекка взяла за привычку, произнося эти слова, умолкать и опускать глаза, словно показывая, что ей слишком больно об этом говорить. Она считала, что в некотором очень узком смысле это была правда. Она ведь не говорила, что мама умерла, – вот это как раз, насколько она знала, было бы неправдой. Мама покинула этот мир (в котором жила Ребекка), перебралась в мир иной (в другой штат), и бывали периоды, когда Ребекка подолгу думала о маме, а бывали, когда не думала совсем, и она привыкла к этим перепадам. Она не встречала ни одного человека, чья мать точно так же сбежала бы не оглянувшись, и потому полагала, что ее собственные мысли на этот счет, скорее всего, с учетом всех обстоятельств, вполне естественны.

Но когда хоронили отца, Ребекке стали приходить в голову мысли, которые, она точно знала, быть естественными уж никак не могли. По крайней мере, на похоронах. Столб солнечного света упал в окно церкви, отскочил от деревянной скамьи и улегся наискосок на ковер, и от этого солнца Ребекке захотелось с кем-то быть. Ей исполнилось девятнадцать, и в университете она кое-что узнала о мужчинах. Священник, который вел похоронную службу, был другом отца, много лет назад они вместе учились в семинарии, и теперь, глядя на него – как он стоит, подняв руку в благословении, – Ребекка начала думать о том, что могла бы делать с ним под облачением и что ему потом пришлось бы замаливать. «Дух Карлтона остается с нами», – сказал священник, и по голове у Ребекки побежали мурашки. Она вспомнила о той женщине-экстрасенсе, что читала мысли мертвецов, и у нее возникло чувство, что отец стоит у нее прямо за глазными яблоками и наблюдает, что она делает в воображении с его другом.

Потом она подумала о матери – может быть, мать тоже научили читать мысли и в этот самый момент она читает мысли Ребекки? Ребекка опустила веки, словно в молитве. Сказала матери: Пошла в жопу. Сказала отцу: Извини. Потом открыла глаза, окинула взглядом людей в церкви, скучных, как хворост. Представила, как складывает в лесу стопками обрывки бумаги и поджигает; она всегда любила эти маленькие внезапные вспышки пламени.

– Что там у тебя, Бика-Бек? – спросил Дэвид. Он сидел на полу, направив пульт на телевизор и переключая каналы всякий раз, когда появлялась реклама. В оконном стекле над его головой плясали и дергались отражения с телеэкрана.

– Ассистент стоматолога, – ответила Ребекка из-за стола и обвела объявление ручкой. – Предпочтительно с опытом работы, но если нет, они научат.