— Что именно? — Берта уже догадалась.
— Яр. Яр, и то, что он носит с собой, — Пятый встал, вышел. Вернулся с пачкой сигарет и пепельницей. — Будешь?
— Будешь, — вздохнула Берта. — Я посмотрела считки агентов с ними...
— Когда?
— Вчера. Хорошо, что вы уже спали. Потом до двух сидела на кухне, думала. Многие, кто знает вас, они... они не в состоянии этого понять. Я тоже поняла отнюдь не сразу. Когда мы только познакомились, я была поражена тем, как Скрипач относился в тот период к Иту. Знаешь, как он сам потом про это говорил? «Хрустальная ваза с атомной бомбой внутри». Он методично, месяцами вытаскивал Ита с того света, он был как сжатая пружина, даже нет, не так, у него в кулаке была в тот момент эта сжатая пружина, и разжимать кулак было нельзя ни на секунду. Потом... я видела ваши считки. И твои, и Лина. То же самое. Вы ведь даже не братья, вы больше, — Берта вздохнула, затянулась. — Я воспринимаю моих... даже не знаю. Я не знаю, один у меня любимый муж, или два. И я не знала, что ко мне будут потом относиться точно так же... ладно, это уже другое, неважно. Знаешь, чего я боюсь сейчас? Увидеть. Увидеть то, чем это могло кончиться. Потому что Яр... он же мертвый наполовину. Равно как и Ада. И Роман, он тоже... да, мы любим поносить Джессику, но её значение в этом всём умалять никак нельзя, ты же понимаешь.
— Ещё бы я этого не понимал, — Пятый затушил сигарету в пепельнице, и тут же вытащил из пачки новую. — Я ведь тоже боюсь это увидеть. И Скрипач с Итом боятся не меньше. Но им придётся. И нам придётся.
— К сожалению да, — отозвалась Берта. — Придётся. Ри, кстати, сказал, что не видел их четыре года. Даже считки не смотрел. Я спросила, почему. Он сказал, что это выше его сил.
— А наших, значит, не выше, — Пятый вздохнул. — Он носит с собой урну, да? С прахом.
— Носит, — кивнула Берта.
— Я бы тоже носил, скорее всего. И Лин бы носил. Вот он бы точно носил, сто процентов. Кстати, Бертик, тебе не попадалась информация о том, что именно произошло, и...
— Ри сказал, что всё есть в дневниках, и в считках, — Берта снова подвинула к себе тетрадь. — Но не в этом периоде, позже. В любом случае, нам надо сперва пройти этот, потому что важно, думаю, всё. Детали упускать нельзя. Это я тебе как исследователь говорю со всей уверенностью.
— Согласен, — Пятый слабо улыбнулся. — Давай почитаем вместе. Через час Эри вернется, и будем читать втроем.
— Славно, славно, — покивала Берта. Это её «славно» было обращено уже не к Пятому, она согласилась сейчас с какой-то своей мыслью, пока что неясной, неоформленной, но уже собирающейся потихоньку превратиться потом в догадку — первую на этом сложном пути. — Да, конечно. Мы так и сделаем.
— Тебе минералки налить, кстати? — спросил Пятый, вставая. Пепельницу и сигареты он решил отнести на кухню, не совсем это была удачная идея, курить в комнате. — И давай окно откроем, а то тут действительно душновато.
— Только окно никуда не выноси, — полушутя, полусерьезно сказала в ответ Берта.
— Не буду, — кивнул Пятый. — Хорошее окно, зачем с ним так. Оно нам ещё пригодится.
— Вот именно, — покивала Берта. — Ладно, давай читать дальше.
Глава 4 Руины
Об этих своих походах Яр, разумеется, никому не говорил, хотя подозревал, что остальные догадываются. Не догадаться было невозможно, но догадки и Роман, и Ада держали при себе, и свои мысли на этот счет никак не озвучивали. Собственно, говорить тут было особо и не о чем, равно как и нельзя было ничего изменить, потому что любое возможное изменное находилось уже давно вне времени, и оставалось свершившимся фактом, болезненным, как незаживающая рана, и тяжелым, как могильная плита.
Встал Яр совсем рано, не было еще шести, поспешно выпил кофе, закусив хлебом, и стал собираться — собственно, брать с собой ему было особо и нечего. Неизменная урна, пластиковая бутылка с водой, пузырек с корвалолом, склянка с пятьюдесятью граммами коньяка, пачка сигарет, зажигалка, и пластмассовая кружка. Сложив всё необходимое в рюкзак, и проверив ключи, Яр вышел из дома, запер дверь, и вышел на дорогу, по сторонам которой стояла посветлевшая от еще не высохшей росы молодая трава.
Путь его лежал в этот раз не к главному выходу из «Солнечного», не к воротам, а к неприметной калитке в заборе, за которой лежал тихий утренний лес. Калитка эта не запиралась, закрываться она перестала уже давно, потому что её когда-то перекосило, и она вросла частично в землю, да и столб, на котором она висела, покривился, проржавел, и держался лишь за счет того, что был прикручен проволокой к вбитой рядом с ним бетонной свае. Проходя мимо калитки, Яр, в который раз, подумал, что все они, наверное, держатся так же, как эта калитка, и если кто-то уберет проволоку, калитка упадет в разнотравье, и через несколько дней уже даже не будет заметна, потому что травы оплетут её, прорастут сквозь бесчисленные прорехи, и вскоре никто уже не сумеет различить, что тут вообще была калитка, а еще через несколько лет она заржавеет полностью, распадется, и вернется обратно, в землю, откуда когда-то вышла. Судьбы вещей и судьбы людей похожи, думалось Яру, разве что люди существуют еще меньше, чем вещи, тем свойственно переживать хозяев, порой на многие годы.
Тропинка, по которой он сейчас шел, находилась в стороне от основной, и успела основательно зарасти — сейчас о том, что она некогда была хожена, напоминала лишь едва различимая выемка, вьющаяся среди кочек и березовых стволов. Вскоре, однако, березы закончились, Яр вышел на просеку, по которой тянулись в сторону поселка провода, и стояли столбы, миновал прогалину, и вошел в ельник. Идти оставалось уже недолго, и Яр поневоле замедлил шаг — чем ближе он подходил к Полянке, тем тяжелее ему становилось.
Полянка располагалась в полукилометре от просеки, и представляла собой почти идеальный круг с размытым временем прямоугольником в середине. Прямоугольник этот являлся остатками фундамента, который местные давно растащили, оставив лишь битый кирпич, а на фундаменте этом некогда стоял домик, принадлежавший в своё время леснику.
Тот самый домик.
Яр, выйдя из-под елей на свободное пространство Полянки, не пошел прямо, а повернул направо, и побрел, путаясь в высокой нехоженой траве, к своему месту. Там, на этом месте, уже несколько лет валялась здоровенная упавшая ель, на которой можно был посидеть — и Яр вскоре увидел ель, и подошел к ней, и сел на свободный от сучьев участок, поставив рюкзак рядом с собой.
— Ну вот, добрались, — произнес он тихо, и погладил рюкзак. — Сейчас, передохну, и выпущу. Потерпи немножко, хорошо?
Сердце колотилось после ходьбы по траве и кочкам, как ненормальное, поэтому Яр вытащил первым делом корвалол, накапал в пластиковую кружку тридцать капель, долил водички, и залпом выпил. Запах ковалола ему не нравился, но иного выхода сейчас не было. Яр поставил кружку на ствол, сунул пузырек с корвалолом в карман рюкзака. Уже лучше, сердце успокаивалось — пройдет еще несколько минут, и всё будет нормально. Из кармана на свет показались сигареты, Яр воровато оглянулся, и закурил. Курить ему было, конечно, нельзя, поэтому курил он редко — но здесь, сейчас, на Полянке не курить он просто не мог. Во-первых, хотелось хоть чем-то перебить проклятый лекарственный запах, во-вторых, табачный дым пах иначе, не так, как пах дым того пожара, и пусть лучше будет он, а не то, что поневоле возникает в голове.
— Полсотни лет, Ян, а словно вчера, — шепотом сказал в пустоту Яр. — Как вчера, родной. Ты прости меня, если сможешь, брат. Прости, что тебя послушал. Надо было вместе тогда бежать...
Он расстегнул рюкзак, поставил его в траву, а урну устроил между двумя сосновыми ветками, чтобы не упала.
— Вот тут всё и было, — ещё тише сказал он. — Как они кричали, Ян, как кричали... почему ты не кричал? Ты был самый сильный из всех, и самый лучший. Самый лучший брат на всей земле...