Но почему-то мне казалось, что рот открываю я, но из него звучат слова Ханы.
Рот Эшли остается открытым, как будто она собирается продолжить рассказ, но не может издать ни звука.
– Иногда создается впечатление, будто весь мир против тебя, – говорит Бернис.
Эшли всхлипывает, загоняя назад слезы.
– Но почему бы им вроде как и не быть против меня? Ведь я вела себя, типа, не лучшим образом.
– Я хочу сказать – это так, – соглашается Руби. – Но кто ведет себя лучшим образом? Ты думаешь, Хана вела себя лучшим образом? Ты думаешь, Джейк Джексон ведет себя лучшим образом? Может быть, за всей индустрией развлечения стоит какой-нибудь гениальный злодей, и именно он получает письма от фанатов…
– А может быть, он просто еще одна шестеренка в механизме, – вставляет Уилл.
– У шестеренок нет власти, – говорит Рэйна.
– И это все ради власти, не так ли? – замечает Бернис.
– Но у меня есть власть, – возражает Эшли. – Потому что я выиграла.
– Ты «выиграла» Брэндона так же, как «выиграла» в «немузыкальные стулья», – отвечает Руби. – Я имею в виду, если, выигрывая игру, ты теряешь достоинство, действительно ли ты выиграла?
– Звучит, как слова вечной неудачницы, – фыркает Эшли.
– Может быть, не нужно думать об этом в формате выигрыша и проигрыша, – говорит Рэйна. – Может быть, следует подумать об этом так: Брэндон выбрал тебя. Но если б все было наоборот? Если бы выбор был за тобой? Что бы ты выбрала?
Я не выбирала тот вермут-бар, куда мы ходили в прошлые выходные. Мне кажется, что мартини на вкус похож на сосновую смолу, но за выпивку платил он, потому что у меня нет денег. Я почти не выходила из квартиры с того утреннего шоу в мой первый день в городе, когда за окнами студии стояли девушки с плакатами, на которых было написано:
Бар был похож на магазин «Эппл», весь белый и гладкий. Столы были треугольной формы, на каждом стояла крошечная белая ваза с маленькими цветочками. Все помещение было набито женщинами, которые хотели сделать селфи с Брэндоном. Одна из них желала, чтобы он оставил автограф на ее животе. Брэндон рассмеялся своим фирменным дельфиньим смехом, задрал ее футболку и расписался фломастером рядом с ее пупком. Я смотрела в стол, но никто в любом случае меня не замечал.
Спустя некоторое время толпа поредела. Та девушка присела рядом с ним – этакая шикарная девица с суперблестящими длинными волосами, идеальными бровями и холодными, уверенными глазами. Если ей и исполнился уже двадцать один год, выглядела она младше, а ее супербольшие груди делали ее еще моложе. Честно говоря, она ничем не отличалась от любой другой девушки. Она даже была слегка похожа на меня, если не считать рта, который у нее был совершенно обычным.
Она была одета в черную мини-юбку с серебряными пуговицами спереди и короткий топик с треугольным вырезом, такой широкий, что он заставлял ее выглядеть супертонкой. Она прижала руки к бокам так, что ее груди выпятились еще сильнее в вырез ее топика, и наклонилась, чтобы прошептать Брэндону на ухо: «Я люблю тебя». Я видела эти слова по движениям ее губ. Я сидела там же, прямо рядом с ними.
Супермягкие рыжеватые волоски на ее тощих руках в белом свете как будто искрились. Она открыла рот и высунула язык. На нем лежала сложенная бумажка, влажная от слюны. Брэндон, мой жених, улыбнулся ей – эта улыбка говорила о том, что он готов поиграть. Я знала эту улыбку. Этой улыбкой он одаривал меня всего несколько недель назад. Ухватив бумажку с ее языка, он сунул ее к себе в карман.
Девушка покрутила головой, словно сова, глядя прямо поверх моей головы, и заявила:
– Этой суки, должно быть, здесь нет.
И я ответила:
– Эта сука прямо здесь.
Это было хорошее телешоу, или это было бы хорошее телешоу, – но это была реальная жизнь.
Ее взгляд медленно сфокусировался на мне. Брэндон только бросил:
– Да ладно, – как будто он был выше всего этого.
Несколько секунд у этой девицы был такой вид, будто она сосет свой язык, наслаждаясь его вкусом. Потом она откинула голову назад, и из ее рта вылетел плевок, приземлившись мне на щеку, прямо под глазом.
Мой рот немедленно широко раскрылся от шока. Я чувствовала, как слюна стекает по моей щеке. Мне внезапно показалось, что моя голова надута воздухом, словно воздушный шар, так, что я ничего не могла услышать. Перед глазами у меня все пульсировало, кровь стучала в висках.
Девушка смотрела на меня и ухмылялась:
– И что ты сделаешь? Пырнешь меня стеклом?
Я хотела бросить что-нибудь в нее, но не могла пошевелиться. Все, что я могла – это сидеть там с плевком на лице и с разинутым ртом. Я чувствовала, что он разинут, чувствовала, что челюсть у меня просто тупо отвисла, а благодаря «Ютьюбу», гифкам и «Твиттеру», и интернету в целом я точно знала, как выгляжу сейчас: шея слегка вытянута вперед, огромный рот похож на черную дыру, в глазах потрясенное, безумное, убийственное выражение. И в тот момент, когда я строила эту гримасу, я знала, что строю эту гримасу, и не хотела строить эту гримасу, но не могла ее не строить, потому что мое лицо само по себе складывалось в эту гримасу – и это было мое лицо.